— Потемнел? И насовсем?
— Считай, насовсем.
— И уже меня больше не будут звать Пшеничным? — с сожалением спрашиваю отца, потому что очень нравится слышать это прозвище и от своих, и от чужих.
— Наверно, не будут.
И так жалко становится, что уже что–то куда–то отходит от меня, омрачая радость такого славного дня.
— Так я уже пошел, — вздыхая, говорю родителям.
Они переглянулись, а отец положил руку на мое плечо:
— Иди, сынок, в добрый час, учи ту науку, потому что мы не могли, — и теперь уже он вздохнул.
— Вы, отец, не сокрушайтесь, — ободряю его. — Вы же читать вон как умеете!
— Да научился же, — ходил в школу до первого снега.
За воротами синее небо и второй звонок под ним сразу же смыли мою печаль. Я, прислонившись спиной к воротам, откатил края австрийской шапочки, сделал из нее сумочку, осторожно вложил туда цветы и вприпрыжку побежал в школу. Возле поповского сада внезапно встретил нашу учительницу. Вот и она увидела меня, и ласковая улыбка охватила ее губы и все молодые морщинки вокруг глаз.
— Доброе утро, Настя Васильевна!
— Доброе утро, Михайлик. Как ты вырос за лето! — удивляется и осматривает меня учительница. — Небось, кто–то тянул тебя за уши вверх.
— А чего же, — не знаю, что сказать, а в душе рад, что подрос–таки. Жаль только, что голос никак не хочет грубеть. А уже бы пора! — Вот нате вам, — стесняясь, вынимаю цветы из шапочки и подаю учительнице.
— Вот никак не надеялась, что ты можешь мне принести подарок, — смеется Настя Васильевна. — Спасибо, Михайлик.
— Я еще могу вам принести.
— Как отец–мама?
— Живы.
— Что они делают?
— Отец собирается рожь сеять, а мама — выбирать коноплю.
— Ты же помогал им летом?
— Конечно. И сено собирал, и рожь жал.
— Ты рожь жал? — аж увеличились от удивления темно–серые выразительные глаза учительницы.
— А чего же! Наше крестьянское дело такое… — и осекся, потому что, наверное, таки перехвалил себя.
— И вязать научился?
— Яровое могу, а на озимое еще не хватает силы, — говорю я с сожалением.
Но это не преуменьшает меня в глазах учительницы.
— Молодчина, молодчина! А читал что–то летом?
— Немного, — и от одного упоминания стал грустным мой взгляд.
— Что–то страшное было? — сразу догадалась учительница.
— Страшное. Как печенеги разрубили в степях Святослава и начали пить вино из его черепа.
— А сколько теперь новейшие печенеги разбросали в степях черепов! — и себе загрустила учительница, — Беги, Михайлик.
Возле школы уже шумно и весело. Загоревшие за лето школьники гомонят–гудут, как кувшины на ветрах, хлопают друг друга ладонями по рукам и плечам, допытываются, чей отец сапожник, чтобы какому–то неосмотрительному дать коленом стул, и меряются силой. Смех взлетает то с одной, то с другой стайки и заканчивается возле изгороди, где обрывается игра в длинную лозу. Девочки, встав в круг, уже поют «Подоляночку», а недалеко от них Петр Шевчик, сам пугаясь, рассказывает, как ведьма повадилась к корове тетки Софии.
Чернявого хорошенького Петрика очень любят девушки, а он всегда пугает их разными небылицами. А вон прямо на земле умостился хитрец Цибуля, он играет в чет и остаток[17] и всех подряд обыгрывает.
А за ученической сутолокой, стоя под немалым колоколом, пристально–пристально следит седой остроглазый сторож, умеющий разминать и телячью шкуру, и ученические уши. В одной руке он держит медные, натертые до блеска часы, а другую вплел в веревку колокола.
Я важно вхожу на школьный двор, а сзади на мои плечи выскакивает Иван Пампушка. Он хочет на дармовщину проехаться до школы и, как оглашенный, кричит в самое ухо:
— Здоров, читальщик! Сколько возьмешь за перевоз?
— Две копейки без копейки и копейку сдачи, — отвечаю ученической прибауткой, пригибаюсь — Иван торчмя летит на землю и хватает меня за ноги. Мы покатились клубком, а нас уже окружают школяры, и всем становится очень весело. Когда я встал на ноги, в мою шапочку презрительно ткнул пальцем придирчивый Ульян:
— А это что у тебя?
— Австрийский картуз из самого настоящего сукна, — говорю, не моргнув глазом.
Ульян откатывает края шапочки, принюхивается к ней и под смех школяры говорит, что из этой австрийской сумки хорошо было бы кормить коня.
— А я и кормлю из нее Обменную, — говорю, чтобы отвести от себя насмешку.
— Врешь! — отрезал Ульян.
17
Чет и остаток — игра, заключающаяся в угадывании, какое число — четное или нечетное — взято тем, кто ведет.