— Цари меняются. Отечество остается.
— Но сколь многие надеются на перемены к лучшему!
Оба помолчали.
— Я вижу, — прервал наконец молчание Штейнгель,— у вас на почетном месте висит портрет Платона Яковлевича Гамалеи. Всегда с благодарностью и почтением вспоминаю этого ученого и благородного мужа.
— Так же, как и я, — ответил Головнин. — Я заметил, что благодарность учителям приходит обычно с опозданием.
— Жизненный опыт рассеивает юношеские заблуждения, накапливает доброе, уносит лишнее.
— Наш с вами жизненный опыт во многом сходен.
— Но временами разительно несхож. Я имею в виду...
— Я понимаю. В то время, когда вы, как подобает патриоту и гражданину, деятельно и доблестно обороняли отечество, я пребывал в томительном бездействии...
— И подвергались мучениям и физическим, и нравственным.
— Голландцы распространяли в Японии слухи о наших поражениях, что было самым мучительным. Зато потом наш разум и сердце озарились радостью при вести о победе! Оказавшись в Петропавловске и во время долгого пути в столицу мы были счастливы вдвойне — и свобода, и всенародная радость! Признаюсь, я тогда размечтался — казалось, все пойдет под знаком победы...
— Полагали, что Александр оценит подвиг народа и щедрой рукой оплатит с высоты престола его мужество и страдания? — В голосе Штейнгеля отчетливо звучала нота сарказма. — Но царь крайне испугался. И этого мужества, и этой способности на подвиг. В такой решительный для нашей родины момент на престоле оказался человек неустойчивых взглядов, по своей недоверчивости неспособный даже опереться на мудрость честных советчиков.
— Вы, я вижу, решительный противник единовластия?
Штейнгель отрицательно закачал большой красивой головой.
— Напротив. Единовластие имеет свои достоинства. Престол наследственного монарха венчает сложное построение. Но власть самодержца должна иметь опору и ограничение в мудрости правительства, избранного народом. Поспешный переход к крайнему свободомыслию опасен. Я имел возможность долго и обстоятельно размышлять об этом. Я внимательно прочел все известные сочинения, кои способствуют развитию либеральных понятий. Я штудировал Вольтера и Руссо, Гельвеция, Монтескье и Радищева. Полагаю, все эти источники мысли и знания не ушли и от вашего внимания.
— Морская служба дает для сего двойное удобство — в штиль предоставляет возможность искать без помех истину в книгах, а в посещаемых портах показывает наглядные примеры претворения в жизнь самых отсталых и самых передовых идей.
— В этом вы правы. Вы долго служили на английских кораблях и посещали порты Англии.
Головнин улыбнулся:
— Англия и английские порядки после Отечественной войны интересовали российское общество. Я много думал о порядках и нравах этого народа. Надо признать одно: из того, что сейчас является взору просвещенного человека, — может быть, это лучшее.
Штейнгель нервным движением поправил очки:
— Я понимаю вас. Наша родина так далеко от желаемого, что даже пример этой меркантильной державы является нам в ореоле. Мы с вами люди взрослые. Жизнь научила нас осторожности. Но, насколько я знаком с нашей молодежью, ей кажется, что можно сразу шагнуть дальше. Для вас, полагаю, не секрет, что именно в кругах нашей морской молодежи зреют мысли о будущем родины. Я читал даже проект конституции, написанный вдумчиво и серьезно. И не только проект, но и замечания на него, также написанные офицером флота.
— Я догадываюсь, о ком вы говорите. Это наш общий знакомый, капитан-лейтенант Торсон.
— Как показался вам этот документ?
— Он вызывает много размышлений.
— Я бы хотел обратить ваше внимание на одну сторону дела, коей проект уделяет, на мой взгляд, мало внимания. Я имею в виду равенство материальных возможностей.
— Дорогой барон, без обиняков могу сказать вам — многое в мыслях и намерениях молодежи разделяю, но поспешность никогда не считал достоинством.
Штейнгель долго молчал, видимо что-то обдумывая. Наконец он решился:
— Бывают обстоятельства, когда перед необходимостью склоняются разумные соображения, и стрелка часов становится властительницей судеб.
— Я чувствую, вы сейчас душевно взволнованы, хотя стараетесь говорить спокойно. Поверьте, мне не чуждо все, что волнует вас.
Головнин поднялся из кресла:
— Я слышу, жена подает сигналы звоном чайной посуды.
Гость послушно встал и двинулся вслед за хозяином.