Выбрать главу

И так, на ходу, я вновь представляю себе всю сцену, представляю; что жизнь дает вторую попытку. Захожу в кафе, бросаю сумочку на столик, приветствую профессора и замолкаю, чтобы заполнить пустоту. Пустота меня не смущает, я больше не боюсь молчаливых пауз, я знаю, как отметить молчание улыбкой, я уже не принадлежу к толпе, никаких розовых мехов, ни чересчур пышных юбок, ни сетчатых чулок, ни закругленных каблучков, чтобы закруглить, нет, я одеваюсь не для того, чтобы на меня указывали пальцем или изнасиловали, я больше не являюсь добычей в безнадежной любовной гонке. Я одета так, чтобы выглядеть аутентично, как редактрисы из отдела моды в «Геральд трибюн» во время показа коллекций, более того, одета так, чтобы выглядеть правдиво: длинное платье, сандалии на плоской подошве, волосы естественного цвета. Я хитрю, не показываю, что хочу себя показать. Я не отрываюсь от реальности ради мечты, я контролирую себя, я живу в настоящем, не веду двух бесед зараз – я имею в виду слова, которыми мы обмениваемся снаружи и те, что мне нравится обращать к своему внутреннему «я». Двойная речь, двойная жизнь, двойственное отношение – и партия проиграна.

Я позволяю говорить за себя молчанию и взглядам. Я открываю его руки, длинные руки хирурга, спокойно наблюдаю за его попытками сблизиться, за взглядом, блуждающим от моих губ к груди, я не критикую его брюки-багги.

Сильные мужчины вежливы по отношению к женщинам, в них нет страха. Следует предоставить им действовать.

Чтобы придать себе храбрости, мне следовало бы повторять, что мне везет, что моя жизнь прекрасна: ни утреннего звона будильника, ни детей, ни мужа, ни начальников, ни подчиненных, ни униформы, ни тренера по гимнастике, у меня нет необходимости возвращаться в Ламорлэ, пытаться понравиться тем, кто не нравится мне самой, у меня свой мир, приятели, сосед-философ, бывший муж, богатый и снисходительный, у меня есть мои шмотки, черные, белые, от Армани, Жозефа, «Прада», Ямамото, три пары джинсов «Levis», и вообще я сознаю, что лучшее – это друг плохого.

Я вышагиваю по мостовой, слезы текут по щекам, и тушь жжет глаза. Я вновь и вновь перелопачиваю детали этой незаконченной истории, оставившей ощущение неудовлетворенности. Опускаю в урну свою меховую накидку; могла бы отдать кому-нибудь, но вряд ли кого-то осчастливил бы такой подарок.

Предпочитаю мерзнуть.

Что-то я не заметила, чтобы ему захотелось расшнуровать мои ботинки. Заметил ли он мои круглые каблучки? Меня не покидает воспоминание об этой встрече двух почти немых людей. Но ведь суть всегда нема. Злосчастная судьба: месяц мыслительных потуг смыло за несколько минут. Он сказал: «Пока». Каждый раз одно и то же: я напяливаю потрясающее платье, способное обратить в бегство орду монахов, и достигаю цели. Я ведь даже не неряха, презираю себя за неспособность стать ею. Я завсегдатай карточных столов в казино Трувиля – из тех, с кем выигрывает лишь касса

"Бон Марше». У меня болит сердце, у моих чувств сердечный спазм, малейшее прикосновение сводит меня с ума, мысли свертываются, и поезд идет под откос еще стремительнее, чем обычно.

С мужчинами всегда так: они перемещаются стайками, как куропатки; достаточно завоевать одного, чтобы покорились все прочие. Если бы я уступила философу, Бог бы не устоял.

Почему следует скрывать от мужчины, что влюблена, если хочешь, чтобы влюбился он?

Задам этот вопрос соседу-философу.

Спортивный костюм как убежище

– Спортивный костюм уже вошел в привычку? – спросил меня сосед-философ.

Переминаясь с ноги на ногу на щетинистом коврике перед его дверью, я ответила:

— Это, наверное, ученичество. Мне кажется, что я очутилась в открытом море и могу плыть, лишь вцепившись в свой одежный шкаф, как в спасательный плот. Это ощущение возникло у меня, когда я сидела в кафе напротив Бога. С некоторого времени моя маниакальная приверженность к спортивному костюму напоминает революцию.

– Ты виделась с Богом?

– И была покорена.

– Тогда откуда этот катастрофический тон?

– Все испортила моя идиотская накидка из розового кроличьего меха.

– Ты придаешь вещам слишком большое значение.

– Бог слегка посмеивался надо мной.

– Но это так мило – розовый кролик.

– Издеваешься!

- Все зависит от того, на ком это надето.

– Я держалась так, будто нет ничего важнее, чем эта накидка и мои круглые каблучки.

– Пожалуй, это несколько ограничивает воздействие. Но почему ты вообще остановилась на этом имидже?

– Мне хотелось его покорить, а для этого необходимо выглядеть лучше, чем я есть на самом деле. В результате он раскритиковал мои шмотки, и это меня задело.

– Будто критика адресована тебе лично?

– Я есть то, что на мне надето. В конце концов, именно так всегда было. Но чем дольше мы разговаривали, тем сильнее я удалялась от себя самой и того, что на мне. Я как бы раздвоилась.

– Ты влюбилась в него?

– Если содержание становится важнее, чем оболочка, то разве это означает, что ты влюбился?

– Это означает, что выигрывает суть... А чем тебе не нравится тренировочный костюм?

– Но сейчас я не собиралась никого обольщать.

– Ты тем не менее весьма обольстительна. Ты смотришь на меня так, будто я над тобой издеваюсь. Вовсе нет, я говорю тебе правду. Так ты мне нравишься куда больше, чем с этими твоими прибамбасами!

– Пожалуй, я не рискну предстать перед Богом в тренировочном костюме.

Попробуй – выиграешь время. В любом случае ты ведь уже расфуфыривалась по случаю свидания. И что?

– Да я просто рассыпалась вдребезги, шмотки так долго служили мне бинтами, что теперь без них мне грозит превратиться в распеленутую мумию. И все же мне кажется, что момент настал.

– Ты наводишь страх на мужчин. Все чересчур: слишком женственная, слишком броская, слишком совершенная или, напротив, нелепая – это одно и то же! Бог, пожалуй, опасается, что его завернут в шелка, обовьют кашемиром! Мой совет: сохрани клочок кроличьего меха, прицепи его к сумке; если дело запахнет керосином, всегда сможешь заявить, что виноваты грызуны.

– Он уйдет?

– И не мечтай... Все не уйдут...

– Но ведь есть столько жмотов, себялюбцев, типов с золотыми цепями, кошельками и напузниками, в костюмах от «Smalto» или «Renom», у них вымытые сухим шампунем волосы, щеки, благоухающие туалетной водой «Жан-Мари Фарина» или лавандой «Ярдли», но таких лучше держать в рамочке на туалетном столике.

–  А разве Бог не относится к этому семейству? Вот увидишь, скоро вы, как все, будете нашептывать друг другу на ушко банальности...

–  Что значит «как все»? То есть ты тоже? Она что – вернулась?

- Да

– И ты мне ничего не сказал? Тебе не кажется, что тут сказалась твоя новая стрижка, отрастающая бородка и голубой шарф?

– Думаю, что тут сказалась ночь, проведенная с тобой. Она это почувствовала.

– Бог тоже почуял опасность. Слушай, как это забавно – они оба откликнулись одновременно... Только Бог больше не позвонит мне.

– Позвонит, и в следующий раз отправляйся на свидание прямо так. Он решит, что ты не собираешься его обольщать, и с ума сойдет от счастья.

– Отправиться на свидание в сером спортивном костюме с черным капюшоном!!! Я не осмелюсь. Не стоит перебарщивать... Демонстрировать обнаженную грудь или зад, обтянутый эластичной юбкой, вовсе не обязательно, но все же, наверное, стоит пойти на компромисс. У меня идея: давай заглянем вместе в мой гардероб, увидишь, он почти как город, гам есть свое кладбище, свой музей, большой магазин, склад... Ты поможешь мне подыскать платье, способное соблазнить профессора-медика; вы с профессором функционируете более-менее одинаково.

Бог настоящий – из Рая и Ада. Бог ненастоящий – из Ламорлэ и больницы Салыгетриер

Достаточно сидеть и дожидаться звонка мужчины, чтобы он не позвонил. Эта банальная истина известна всем женщинам. В этом плане телефоны похожи на чайник: если на него смотришь, он ни за что не закипит.