Кэйтаро не знал, правильно ли выбрал дорогу, но упорно двигался вперед, как он предполагал, к границе одной из самых крайних северных провинций, где у господина Нагасавы еще оставались дальние родственники, способные приютить его вместе с остатками войска.
Помнится, отец говорил: «Дороги есть везде – зачастую мы их просто не видим. И главная из них – дорога судьбы: с нее не свернешь, не замедлишь путь, не устроишь привал».
Кэйтаро шел и шел, и его поддерживала только надежда на то, что отец жив, и он сможет увидеть его, словно солнце на небе! Было холодно, резкие порывы ветра наполняли окружающее пространство глухими вздохами. Всюду виднелись лишь угрюмые холмы, зловеще торчащие сучья обнаженных деревьев, неподвижные безмолвные небеса.
И вот настал тот момент, когда сердце молодого человека возрадовалось, – он стал различать на склонах холмов силуэты построек, почти сливавшиеся с окружавшей их естественной средой и сейчас, на фоне ненастного дня, казавшиеся сиротливыми, покинутыми.
Но такое впечатление, как водится, обманчиво, и вскоре Кэйтаро заметил спускавшийся по дороге небольшой самурайский отряд. Юноша был так рад людям, что, забыв об осторожности, почти побежал им навстречу. Если это были и не друзья, то, во всяком случае, не враги. Едва ли здесь могли оказаться слуги князя Аракавы.
Кэйтаро сказал, кого ищет, и воины не выразили удивления. Его привели к местному правителю Ямаги-сан, в дом с просторными комнатами и галереями, и Кэйтаро сразу понял: перед ним союзник. Он поведал, как долго добирался сюда, отказался от предложенного угощения и от ванны и выразил желание поскорее увидеться с отцом.
– Он здесь, – сообщил Ямаги-сан, и сердце юноши подпрыгнуло от радости. – Господин Нагасава был тяжело ранен, но теперь почти поправился. Сейчас он живет уединенно и не желает никого видеть, но, думаю, будет очень рад встретиться с вами, молодой господин. Я уже послал к нему человека с докладом.
Кэйтаро сердечно поблагодарил Ямаги-сан. Выйдя на улицу, юноша увидел, что над горами пылает закат: он растекался по небу золотыми ручейками и оживлял пейзаж, заливая его теплым красноватым светом.
Кэйтаро остановился, чувствуя на лице легкое нежное прикосновение падающих с неба невесомых снежинок. Молодой человек пребывал в том удивительном состоянии, когда словно не ощущаешь времени: мгновения плывут безмолвной вереницей, и сквозь легкую путаницу мыслей пробивается чувство ожидания чуда.
И чудо свершилось – Кэйтаро увидел отца: спустя четверть часа юношу проводили к нему, в небольшой дом у подножия холма. Нагасава выглядел постаревшим; он словно в одночасье лишился последнего запаса некогда поддерживавших его сил: и физических, и духовных. Но любимый меч-катана был при нем, а в осанке сохранилась врожденная гордость наследственного даймё.
Нагасава не произнес никаких слов, но его рука, стиснувшая плечо сына, вмиг обрела прежнюю силу и твердость.
Кэйтаро с бесконечным восхищением и глубокой любовью смотрел в скованное привычной хмурой сдержанностью лицо.
Немного позднее Нагасава сказал:
– Нет, я не ждал. Но надеялся.
– Я тоже, отец.
– Садись. Ты проделал долгий путь.
В этой встрече было что-то странное. Нагасава не спрашивал сына, как ему удалось спастись, где он был все это время и каким образом добрался сюда.
– Борьба закончена, – сказал он. Кэйтаро смотрел вопросительно и тревожно, и тогда Цагасава прибавил: – Не будь ты моим сыном., ты мог бы наняться к кому-нибудь на службу – в стране еще остались славные люди, живущие по законам чести. Вот хотя бы Ямаги-сан… Но мой сын… Я всегда был уверен, что он рожден для того, чтобы править, повелевать…
– Я сделаю все, что вы прикажете, отец! – промолвил Кэйтаро.
– Откуда ты вернулся? – вдруг спросил Нагасава.
– Я был ранен.
– А дальше?
– Дальше – сначала не помню, а потом…
– Ты покинул поле боя? – перебил Нагасава.
– Я хотел сразиться с князем Аракавой, но он… – Кэйтаро принялся рассказывать – в его голосе и взгляде была бесконечная доверчивость. Он обращался к отцу, как обращался бы к небу, которое царит над всем, видит все, видит таким, каково оно есть на самом деле.
Господин Нагасава сидел неподвижно и слушал, прикрыв веки. Он сжал губы, и черты его лица налились тяжестью.
Да, он должен был помнить: не бывает победы без расплаты и то, что на первый взгляд кажется совершенным, непременно таит в себе какой-то изъян.
Нагасава не ожидал, что сорвется, но сорвался и закричал, впившись взглядом в лицо сидящего перед ним юноши:
– Что говорил тебе этот человек?! Что он тебе говорил?!
– В основном то же самое, что говорили мне вы, отец… – растерянно прошептал Кэйтаро.
– То же, что и я?!
Юноша ничего не ответил. Ему случалось видеть отца в гневе, но при этом он никогда не замечал в его глазах отчаяния.
– Ты осквернил себя встречей с врагом. Ел его пищу, пил воду и, что хуже всего, слушал его речи! И не говори мне, что он не смущал твою душу грязными сомнениями!
– Разве не вы сказали мне когда-то, отец, что, если человек честен, к нему не может пристать никакая грязь? – нерешительно промолвил Кэйтаро.
– Я все понял, – тяжело проронил Нагасава. – Когда-то меня учили, что истинный воин должен вырывать слабость из своего сердца любой ценой, ибо любая слабость, так или иначе, ведет к утрате душевной чистоты.
Кэйтаро смотрел непонимающе, растерянно, но – не смиренно.
– Скажи, смог бы ты тронуть наложницу своего господина? – вдруг спросил Нагасава, и его взор засверкал.
– Конечно нет!
– Чего, по-твоему, заслуживает такой человек?
– Смерти, – не задумываясь, ответил Кэйтаро.
– Но он не умер, – продолжил Нагасава, пронзая юношу взглядом. – А наложница родила мальчика, и… я до сих пор не знаю, мой ли ты сын!
Во взгляде Кэйтаро были боль, отчаяние, непонимание, безнадежность.
– Что смотришь?! – прорычал Нагасава.
Юноша нашел в себе силы прошептать:
– Я… я не знаю, что мне теперь делать, отец… господин!
– Собственно, мы, я и тот человек, оба ошиблись, и оба пострадали, – неожиданно спокойно промолвил Нагасава. – Каждый из нас мечтал о чем-то своем, но… Мечта говорит: «Борись за меня!» – и при этом никогда не предупреждает о правилах игры, а потому человек не знает, что ему предстоит потерять в этой борьбе. Быть может, собственную душу.
– Разве не мы сами устанавливаем эти правила, делаем выбор в соответствии с нашей совестью, честью? – спросил Кэйтаро.
– Мы думаем так. Однако многие из нас все же не представляют, до какого предела способны дойти. Как ты полагаешь, что лучше: до бесконечности испытывать судьбу или же сразу покориться ей?
– Я… не знаю.
– Я помогу тебе сделать выбор. Я понимаю, что нужно делать. Короткая жизнь чиста и прекрасна, как цветок сакуры. Завтра на рассвете ты совершишь сэп-пуку.
– Вы приговариваете меня к смерти? За что?!
– Истинный воин не спрашивает за что! – отрезал Нагасава. – Приказ господина есть веление судьбы.
– И все-таки я хочу знать! Я был… я всегда считал себя вашим сыном и потому…
Не дослушав, Нагасава сурово изрек:
– За измену.
– За измену?! Но почему?! Я не предал вас, я не выдал ни одной тайны!
Тут Нагасава увидел, что по щекам юноши текут слезы, и вспомнил Кэйко: как она вырывалась из его рук и кричала, не желая умирать. И прошипел:
– Вот что значит не самурайская кровь!
– Я не боюсь смерти! – вскричал Кэйтаро. – И не отказываюсь умереть, но я… Не подвергайте меня позору, не нужно ложных обвинений! Как я посмотрю в глаза нашим воинам! Уж лучше сказать правду, какой бы постыдной она ни казалась!
– Это дела клана.
– Не вы ли говорили о том, что все мы – одна большая семья!
– Ты к ней не принадлежишь.
С мгновение он смотрел Нагасаве в глаза, потом опустил голову и тихо сказал:
– Если я даже… не ваш сын, как воин, я предан вам. Я жил бы для вас и умер за вас…