— Я сам закажу тебе медальон. Хотя в таком случае придется долго ждать выполнения работы… Лучше подберу что-нибудь из своих драгоценностей.
Она согласно кивнула. И лишь потом, много дней спустя, ей открылась очевидная истина: не любил ее Джулиано. Иначе ответил бы тоже просьбой о локоне Маручеллы. И у каждого остался бы медальон, напоминающий о времени любви. Но Джулиано не нуждался в памяти о ней. Этим все сказано.
А пока — Маручелла, воодушевленная удачей, спешила к Джустине.
— Добавляла ли ты в напиток возлюбленного моей настойки?
— Да!
— Ощутила воздействие?
— Не очень, — чистосердечно призналась Маручелла.
— Все ли принесла?
— О да! Нож, не прикасаясь, сразу в платок завернула, как велено.
— Умничка. И я кое-чего припасла за это время. Вот — маслица из церковных лампадок добыла, и пуповинку засушенную, чтобы как ребенок в материнском чреве с нею связан, так и вы, голубки мои, друг с другом…
Голос Джустины перешел в неразличимое бормотанье. Она что-то толкла, ссыпала в тигелек, принюхивалась, делала пассы, потом достала ножницы, протянула Маручелле:
— Срежь и свой ноготок, с того же пальца. И свою прядку.
Было исполнено. И смешались в тигельке их с Джулиано волосы.
Огонь поднесла стрега, запахло паленым, горелой полынью. Черный дымок потянулся к потолку. Джустина, не переставая нашептывать, перемешивала содержимое тигелька. Маручелла не сводила с нее зачарованного взора. Капельки масла упали в сосуд и зашипели.
— Дай руку, — не глядя на нее, сказала стрега.
Маручелла протянула ей ладонь. Та цепко ухватила пальцы. Маручелла и опомниться не успела, как мизинца ее коснулось острие ножа. И капелька крови исчезла в чадящем тигельке. Джустина вся ушла в ворожбу. Маручелла посасывала немного ноющий палец и убеждала себя, что эта стрега ничуть не хуже первой и что Джулиано не оставит ее.
— Теперь, ну-ка, представь своего Джованни яснее ясного и говори за мной…
Маручелла стала повторять, воображая Джулиано то веселым, то хмурым, то задумчивым:
— Сгиньте разом все напасти
Прежде, чем огонь угаснет!
Счастье, лад, покой, любовь,
И Джованни рядом вновь!
Стрега удовлетворенно кивнула, обмакнула в черную массу самшитовую палочку и написала на лезвии ножа какие-то волшебные слова. Потом завернула его в тот же платок. Переложила смолисто поблескивающую смесь в крошечный коробок. Протянула Маручелле, велела незаметно мазнуть ею возлюбленного и добавила:
— Теперь не произноси ни слова, пока не дойдешь до дома. Не благодари. Деньги, если принесла, положи у порога. А нет — так и ладно. Иди.
Маручелла оставила колдунье золотой и, крепко стиснув зубы, пошла прочь. Ей оставались терпение и надежда…
Джулиано тем временем перебирал украшения, считавшиеся его собственностью, а потому хранимые не в подземелье с медичейской казной, а в маленьком тайничке возле спального ложа.
Пять медальонов лежало перед ним, и ни один не казался подходящим. Первый — вычурно-роскошный, второй — слишком простой, в уголке третьего не хватало изумруда…
— Джулиано, — послышался голос матери. — Я тебе не помешаю?
— Нет, конечно! Входи.
— Сынок, Лоренцо отправляет в Рим подарки своему тестю. Так я подумала, может быть, тебе стоит сообщить папе Сиксту о своих планах относительно дальнейшего служения ему и церкви.
— Матушка! Неужто я так надоел тебе здесь?
— Милый мой, знаешь, что это не так. Но, Джулиано, пора бы определяться в жизни.
— Ладно. Но годик еще, а? Потерпите?
Донна Лукреция не удержалась — улыбнулась, подошла ближе, поправила загнувшийся кончик воротника Джулиано, потрепала по кудрям:
— Шалопай.
Взгляд ее упал на драгоценности. Лукреция ничего не спросила. Джулиано сам поспешил поделиться с матерью своими мыслями.
— Маручелле захотелось иметь медальон с моим локоном.
— Она уезжает?
— Не знаю.
— Пора тебе расстаться с нею.
Джулиано молчал.
— Ты же знаешь, мой мальчик, дороже тебя у меня никого нет. И если бы я была уверена, что тебе хорошо рядом с этой бедной девочкой, Бог с вами! Но последнее время ты вял, раздражителен. Она тебя утомляет? Ну вот — молчишь. А может, тебе самому съездить в Рим? Смена обстановки…
— Мама! — В голосе Джулиано послышался упрек. — Только не это! Как подумаю о Сиксте, скулы сводит от зевоты.