Людьми, которых она приняла, можно было заселить пару маленьких городов.
А потом начался настоящий штурм.
"О!!!!! Го-ро-шинка!!!!!"
Толстуха орала, будто в нее вселился дьявол. Она орала разными голосами.
Моя мать спала, как в тихом лесу. Она до этого дежурила две ночи подряд.
Наконец горошинка решила выйти.
Я стоял и смотрел как зачарованный. Мать из-под маски одними глазами сказала, чтобы я вышел. Но я не мог покинуть такое зрелище.
"Я отвернусь", - сказал я, а сам так встал, что все в зеркало было видно.
Вдруг стало тихо. Так всегда бывает несколько секунд перед тем, как ребенок начинает выходить. Всегда, когда наступало это затишье, которое я раньше слушал из- за дверей "родовой", я чувствовал странное беспокойство.
А теперь я присутствовал! Я все видел своими глазами! Эту огромную кричащую гору с дырой... Казалось, гора кричит через эту дыру.
Я дала ей бритву, сказала акушерка, а она... Эти мамки... Никогда, что ли, там не брила... Ведь пятерых родила...
Глаза матери посмотрели на меня. Я еще раньше успел их отвести.
Тужься, сказала мать, давай потихоньку. Начинает выходить. Уже...
Как огромная капля вырастает, появилось что-то черное между ног у толстухи. Это была головка ребенка. Она была покрыта волосами.
Толстуха заорала. В какой-то момент я перестал ее слышать. Во все глаза я смотрел на эту каплю. Капля росла и росла...
Мать осторожно поддерживала эту каплю.
Потом из горы выросла голова и провернулась. А потом появилась рука.
Ребенок был похож на помятую резиновую куклу. Со слепыми глазами, мокрый. Он лежал на руке акушерки, я слышал металлический звук.
Это мать взяла инструменты, чтобы обрезать пуповину.
"Четыре, четыре двести... - подкинула на руке акушерка. Отличный мальчик".
Толстуха простонала. Глаза ее были закрыты, изо рта текла струйка слюны.
Потом мать занялась последом, а резиновая кукла заорала. И как червь извивалась.
"Мальчик?" - очнулась толстуха.
"Парень... - сказала акушерка. - Здоровый..."
"О господи, одни парни... - застонала толстуха. - Куда я их девать буду..."
"Что, обратно его запихивать, что ли?! - Акушерка бережно укрывала толстуху. - Сама утопишь, если надо... Или на войну, не дай господь, попадет... Хотя теперь нет вроде... Другие вон на стадионе, в туалет выкидывают... И то ничего..."
Акушерка перекрестилась и выругалась.
Теперь, наверное, у этого червяка уже свои червячки...
Но не всегда так было.
Было так, что рождался урод. Да, урод. Одноглазый. Или с "волчьей пастью".
Или с головой огромной, как глобус.
Это было, когда мать еще училась.
Старая врач вынимала ребенка и просила таз с водой.
- - - Принеси таз, девочка, - - - говорила она моей матери. - - - Принеси таз поглубже - - - И мать приносила таз.
- - - Отвернись, девочка. Не надо тебе пока такого видеть - - - Пока сама не родила, не надо - - -
Мать не отворачивалась. Врач брала на руку урода. Спокойно его осматривала, как стакан на свет. А потом опускала в таз. И, поморщившись, отворачивалась.
Держала долго так руку.
- - - Иди, девочка - - - Пока роженица спит - - - Я потом сама с ней поговорю - - -
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
В тот день мы возвращались домой в сумерках. Я отчетливо запомнил этот день.
Было прохладно. Я держал руку матери.
День был такой большой, такой широкий...
Он вмещал в себя все.
И меня, и отца, и мать, и толстуху, и младенца, и смерть прабабушки, и медвежонка, который ревел в зоопарке, и сам зоопарк, и наш городок...
Все вмещал в себя этот день. Все мое детство, все, что я уже знал, и все, что не знал... Все смерти, которые уже случились, и все смерти, которых я еще не знал... Я свернулся в нем и просто плыл вдвоем с матерью.
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Я бродил по больничному саду. Заходил в хирургию на запах еды.
Санитарки кормили меня тем, что осталось в кастрюлях. Я удивлялся, почему эти люди не хотят есть. Это было непостижимо. Я хотел жрать всегда.
С удовольствием я пожирал уху из консервов, перловую кашу, прогорклую колбасу, хлеб с вареньем, хлеб с маслом, еще хлеб с маслом, с вареньем и какао; если были котлеты, я доедал за больными котлеты.
Они лежали надкусанные и брошенные. Черт... им было не до еды...
Я старался доедать объедки так, чтобы санитарки не заметили.
Они бы сказали матери.
А так, с удовольствием, подперев щеки, как, наверное, все женщины в такие моменты, они смотрели, как я с наслаждением жру.