Выбрать главу

Азрикам выслушал и отвечает: “От души признателен тебе, благонамеренный Матан. Вовек не забуду честный и бескорыстный совет. Я понял тебя вполне, и, уж поверь, щедр буду к Хэферу и Букье, и все дам, что их душам угодно, и изменят они свое намерение”.

И Азрикам, не скупясь, открыл мошну. Ахану больно смотреть, как в чужие руки утекает золото из сыновнего дома. От злости зубы скрипят, и от страха холодеет сердце: ведь и его самого, и жену Хэлу, и других сыновей – плоть от плоти и кость от кости его – всех безумец Азрикам по миру пустит.

– Проклят будь Матан, негодяй! Ведь по его наущению я превратил сына нашего Наваля в Азрикама, и вырос деспот нам на горе, – говорит Ахан жене Хэле, – без меры теснит нас дитя кровное. Сколько еще стану терпеть и держать язык за зубами? Не сегодня-завтра открою самозванцу, чей он сын, накину узду на жеребца, небось, притихнет!

– Гнев превращает хитреца в дурака. Храни тебя Господь от этой глупости: все пропадем – и мы с тобой, и дети наши! Неймется-хочется, чтоб знатная особа тебя родителем признала? Втихомолку тешься этим, а рта не открывай! – ответила Хэла.

– Может, и права ты. От сей знатной особы узнаем лишь жалкую долю нашу. Из-за детей молчу, язык проглотил. Хорош сын – люби его, плох – терпи!

Ахан стал сетовать Матану на негодного сына, что отцом помыкает. Судья озадачен, задумался.

– Возьми в толк, Ахан, – говорит Матан, – величие сына твоего – как свеча, что горит средь бела дня в комнате за закрытыми ставнями. Откроешь их, ворвется свет – и не видно свечи. И велик будет позор и твой, и Хэлы, и Азрикама. Если невмоготу терпеть унижения, утешься тем, что мне еще гаже. Я отомстил Хагит, да сладость мести вкушал лишь минуту, зато долгая жизнь отравлена горечью: ведь я сам надоумил тебя погубить дитя доброго ко мне Иорама и изгнать не сделавшую мне зла Нааму. А кого преступления сии вознесли? Твоего сынка! Пламя жжет нутро, днями хожу, как в воду опущенный, и ночной покой позабыл.

Выслушав, Ахан покаянно заломил руки.

– Что я наделал! Хоть злодейка Хагит мучила меня и Хэлу, да сын наш кровный, в доме Иорама воспитанный, хуже гадюки жалит нас и морит ядом. А Нааму вспоминаю – и сердце от жалости и страха сжимается. Кто знает, что будет впереди? – запричитал Ахан.

– Вот видишь, Ахан, иного не дано нам: должны молчать и молчать! – сокрушенно сказал Матан.

Не обманывал судья. Потерян он и несчастен. Как тень ходит среди людей, и никто не знает, какая беда его душу гложет. Каковы дела, что числишь за собой в прошлом, таковы и страхи в настоящем. Что толку от сокровищ, у Иорама украденных и подальше от людского глаза спрятанных, коли их страшно на свет вытащить?

Амнон учится у пророка

Амнон живет в доме Иорама, и все его любят, кроме Зимри. Тот любезен и льстив, но держит камень за пазухой. Азрикам так сказал ему: “Пастух этот, Амнон, весьма опасен, ибо отвращает от меня сердце Тамар. И я жду твоей помощи”. Зимри следит за Амноном и обо всем, что увидит и услышит, докладывает Азрикаму, рассчитывая на щедрое вознаграждение.

Амнон идет путем ему предназначенным – набирается мудрости. Тамар мечтает о нем. Иядидья дал ему в услужение мальчика по имени Пура. Хороша жизнь Амнона, но неловко быть на хлебах у хозяина, ведь каждый день доставляет Пура снедь с кухни Иядидьи в комнату наверху.

Как заведено, по праздникам, субботам и дням новолуния – начало месяца – Азрикам гостит у Иядидьи. Вот собрались за столом хозяин и домочадцы: Иядидья, справа Тейман, напротив Азрикам и Зимри. Подоспел Амнон и тоже уселся. Завязалась беседа.

– Со значительными и замечательными словами обратился к жителям Сиона пророк Исайя, сын Амоца, – сказал Иядидья, – а ты, Амнон, сердцем слышишь эти слова.

– Ха, любой горожанин отлично понимает проповедника у городских ворот, – сказал Азрикам.

– Разве это так просто, Азрикам? – возразил Иядидья, – не всякая душа внемлет, не каждое сердце думает. Как ты полагаешь, Амнон?

– Среди предсказателей Иудеи Исайя лучше всех передает слово Господа, – начал Амнон. – Лишь заговорит пророк, и речь его могучим орлом воспарит в синем небе, и слова – орлиным крылом рассекают воздух и звенят в нем, а помысел – оком орла сверлит душу. Внемлешь пророку, как самому Богу. Глагол его тверд, как алмаз, и, как кремень высекает огонь гнева, и пламя вырывает из тьмы грехи и пороки, и кара за них неотвратима. Но вот гнев уступает место милости, и уста пророка источают мед и воздают хвалу достойным ее. Исайя возвещает людям волю всесильного и всемогущего, карающего и щадящего, гневного и милостивого Господа, что сидит на престоле творения. А вокруг трона толпятся верные серафимы, готовые лететь в любой конец света и донести до суда Божьего, что доброе и что злое творится вокруг. Страны и народы, стариков и младенцев, грешников и праведников – всех видит Господь. Заслушаешься Исайю, великого предсказателя сионского! – торжественно закончил славословие Амнон.