Выбрать главу

Нас восхищала жизнь этой компании – мы их считали богемой, людьми, живущими яркой, беззаботной жизнью; ночи напролет за картами, на столе вино, конфеты. Понятно, что они были на самом деле весьма себе на уме.

Водопьяный переулок исчез, когда был построен Новокировский проспект.

«Дрезден»

С этим местом связана целая история. Этот бывший отель на Тверской раньше принадлежал купцу Андрееву, у которого было три дочери. Одна из них, Катерина, была объектом страсти – уже женатого к тому времени – Константина Бальмонта. Он ушел от жены, безуспешно требовал от нее развода – а сам жил в Доме Союзов с Катериной. Однажды они повздорили, и он выпрыгнул из окна и сломал ногу.

Мы переселились в этот дом в 1923 году, через некоторое время после смерти моего отца. Я почему-то запомнила такую деталь – держать дома заразных больных было нельзя, их нужно было сразу сдавать в больницу. Так случилось с семьей наших соседей – им пришлось отдать свою дочку в госпиталь, где ее заразили еще разными хворями, и она умерла. Этот отель имел только один парадный вход, но лестниц было четыре. Центральная лестница вилась вокруг огромного – не меньше чем восемь квадратных метров – лифта, с зеркалами и скамеечками. Загадкой для меня была вторая, беломраморная лестница – она никуда не вела. В бывшем шикарном ресторане московский комитет партии открыл «самодеятельную» столовую – там работала моя мама.

Склок между обитателями «Дрездена» не было – и я это связываю в первую очередь с тем, что места общего пользования убирали и мыли специально нанятые люди, а жильцы лишь платили за это. Именно поэтому моя мама смогла, уже в более поздние времена, спокойно заниматься там шитьем, не платя тогдашних непомерных налогов, – никто ни разу на нее не донес.

Школы

В 1923 году мы с сестрой Надей пошли в школу, и немедленно принесли оттуда какую-то заразу. Мама, кстати, тогда отказалась нас куда-либо отдавать, и мы тайком болели дома. А школа находилась в Путинковском переулке (рядом с нынешним зданием газеты «Известия»). При поступлении в нее мы держали экзамены – и сдавали мы их в кельях Страстного монастыря; там еще были монахини, но их уже уплотнили, отдав школе часть помещений. Уже поступив, вела я себя плохо, бузила, подсказывала всем, смеялась на уроках, ложилась на парту спать… В результате меня перевели в другую школу – Первую опытно-экспериментальную.

Она находилась в Шведском переулке и была полигоном для педагогических испытаний, там внедрялись какие-то суперноваторские методики, которые на нас опробывали. Помню, что там учились дети Троцкого и братья Якова Свердлова. Главным заводилой и бузотером всей школы был Натан Свердлов (сейчас уже не вспомню, в каком именно родстве он состоял с Яковом, – может быть, что ни в каком). Вокруг него был кружок так называемых «гонщиков» – тех, кто стремился сдавать все заранее и поскорее. То есть, с одной стороны, это были, может, и не самые умные (в случае с Натаном так и просто туповатые) ребята, но зато самые амбициозные и активные. Они меня изводили – и, видимо, смысл был в том, чтобы сделать из меня ябеду, чтобы я пошла и настучала. Я же этого не делала принципиально. Но потом выяснилось, что это я всей школе подсказываю и даю списывать (буквально так – моя работа обычно приходила ко мне измятая и грязная, и я сдавала ее последней) – тут уже появилось что-то вроде уважения.

Впрочем, пай-девочкой я так и не стала. Однажды, например, по хорошей весенней погоде пришла в школу босиком, за что получила нагоняй.

Пионерия

Школьницей я ходила в пионерский отряд. Надо сказать, что в 20-е пионерские организации находились не в школах, а по месту работы родителей, моя сестра Лиза и ее муж Давид работали на бирже труда в Рахмановском переулке. Отряд размещался в полуподвальной комнате этого здания. Мы часто сталкивались с безработными, которые приходили вставать на учет. О них старались заботиться, в здании был зал, где показывали кино, немое, конечно, звукового тогда еще не было. Нас туда старались не пускать, но мы гроздьями висли на решетках и заглядывали в окна.

Вели мы себя, надо сказать, далеко не примерно – и, может быть, в силу того, что относились к нам как раз хорошо и внимательно. Если мы хотели есть, то начинали скандировать: «Шамать! Шамать!», и для нас организовывалось какое-то питание. Однажды, после долгого перерыва, я пришла туда на занятия – мои товарищи встретили меня на улице как-то преувеличенно приветливо, и каждый отчего-то настаивал, чтобы я обязательно зашла в нашу комнату. Когда я, наконец, зашла туда, то увидела нечто неожиданное – весь пол кишел блохами (несколько насекомых сразу прыгнуло на меня). А дело в том, что наш сердобольный вожатый разрешил там переночевать одному знакомому мальчику-беспризорнику….

Нас часто водили на лекции, проходившие в здании нынешней гостиницы «Метрополь». Публичные выступления в то время были не редкость: показы фильмов, спектакли и представления сопровождались вступительными речами. В Москве в то время был один человек, у которого было прозвище «Вступительное Слово» – это, конечно, Луначарский. Он считал своим долгом предварить спичем любое культурное событие, будь то сеанс или представление. Я побывала на нескольких его лекциях. Раздражал он ужасно: перед выступлением он всегда готовился и выписывал на бумажки цитаты по тому или иному поводу. В нужный момент нужной цитаты не оказывалось в голове или под рукой – и он вынимал из кармана бумажку, менял одно пенсне на другое, перекладывал одну бумажку в один карман, другое пенсне в другой карман…

Работа

Безработица во второй половине 20-х была фантастическая: люди мечтали устроиться на любую, пусть самую тяжелую работу – к примеру, на фабрику – чтобы только прокормить семью. У моей подруги Вари Гондуриной отец был большой человек, начальник Главреперткома, и смог устроить ее на завод «Динамо» токарем. Моей другой подруге, Вере Чернышевой, ее отчим, большая шишка, нашел место мотальщицы на резиноткацкой фабрике. Я пошла к дяде Давиду и попросила, чтобы и меня устроил на работу: я к тому времени училась на чертежника-конструктора. Но он ответил, что 15 лет это слишком рано, и мне пришлось учиться еще два года. Своим трудоустроенным подругам я страшно завидовала.

В конце десятилетия ненадолго стало чуть полегче: пошло строительство, начался какой-никакой подъем в народном хозяйстве. Моя сестра Рута работала в Институте прикладной минералогии, основанном купцом Аршиновым и переданном им, со всем накопленным богатством, советской власти (благодаря этому он сумел остаться его руководителем). Рутиными стараниями я была вызвана туда на беседу, и вскоре была принята чертежником-конструктором. Я – почему-то это запомнилось – купила себе за рубль белую булку с черной икрой, села на трамвай у Страстного монастыря и поехала в Толмачевский переулок, где располагался институт. Рута работала в отделе цветных металлов, я была принята в отдел твердости и абразивов. Это был 1929 год. Почему я запомнила булку? Потому что еды скоро не стало.

Проститутки

В Москве середины 20-х годов было очень много проституток. На Цветном бульваре было средоточие этого промысла. Приехавшие в столицу из деревни девушки выходили на Неглинную. Самые страшные, старые и грязные съезжались почему-то на Смоленскую, в Проточный переулок. А по Тверской, с ее тогдашними шикарными ресторанами, ходили женщины другого рода – они просили мужчин «хотя бы провести их внутрь» какой-нибудь шикарной ресторации, «и более ничего». Тверская была очень злачным местом. Я же частенько возвращалась домой поздно и, чтобы избавить себя от приставаний, шла все время по диагонали, зигзагами, переходя с одной стороны улицы на другую.

Записал Алексей Крижевский

Редакция благодарит коллектив Государственного Литературного музея и Анну Чулкову за помощь при подготовке материала.

Точильный круг

Слеза матери и ребенка

Евгения Долгинова