Выбрать главу

Хотя я искренне отдаю должное неоспоримой грандиозности описанного способа, мне, вероятно, следует отвести от себя слишком обычное по нынешним временам подозрение в гнусных инсинуациях и подстрекательских намеках. Г-н королевский прокурор, которого я безмерно уважаю, хотя не имею чести его знать, никогда, надеюсь, не сможет меня упрекнуть в нарушении законов о печати[198], ибо я скорее стану кружить целую вечность вокруг моей собственной мысли, как цепной пес вокруг своей будки, чем преступлю закон на расстояние, равное диаметру атома или, еще того меньше, значению новой идеи. Старый тори по рождению и склонности, я, как всем известно, предпочитаю палисандровым королям тех монархов, что произрастают на королевском родовом древе.

Вдобавок, чтобы окончательно снять с себя ответственность, напомню, что я всего лишь пересказываю подлинные впечатления Кау’т’чука, изложенные в его путевых заметках — книге чрезвычайно редкой, как то и подобает возвышенному и содержательному научному труду, но, однако же, чрезвычайно сумасбродной, о чем, полагаю, могли догадаться мои читатели. Возможно, у книгопродавцев, торгующих самыми изысканными редкостями, вам еще удастся отыскать драгоценный экземпляр «Путешествия Кау’т’чука», напечатанный на коже удода и переплетенный в кожу грифона, иксиона, единорога или бегемота[199], с фантастическим «кружевным» узором работы полинезийского Бозонне, достойного соперника тамошнего Тувенена[200], — но обойдется вам это недешево.

Да здравствует писатель, стараниями которого эта превосходная книга прибыла к нам из столь далеких краев! Мы во Франции нуждаемся отнюдь не в легкой веселости, не в людях, которые походя и кстати тонко усмехаются над мелкими слабостями: этого добра у нас навалом. Мы нуждаемся в серьезной, прозорливой иронии, в людях, которые копают глубоко и не успокаиваются до тех пор, пока не вырвут порок с корнем. Взгляните на Сервантеса и Батлера[201], на Свифта и Стерна — эти люди не удовлетворяются подрезанием luxuriem foliorum[202], они выкапывают дерево и швыряют его на землю засохшим, без семян и побегов. Образцами подобной критики, которою Вольтер и Бомарше злоупотребили самым роковым образом, по легкомыслию или по злобе обратив ее против всех общественных идей[203], что у нас еще оставались, были сочинения Рабле и Мольера, подражать которым, однако, чрезвычайно трудно[204]; я верю, что у литературы, как и у всех вещей на свете, есть свои конечные цели, однако, в ущерб моим философическим убеждениям, должен признаться, что Рабле и Мольер своей цели пока не достигли; возможно, Провидение еще подарит нам нового Рабле или нового Мольера, но они, к несчастью, не торопятся явиться на свет. Между тем разве может жаргон «Жеманниц» или «Ученых женщин»[205] сравниться с тем жаргоном, на котором нам предлагают говорить сегодня и который не имеет названия ни на одном языке? Сам Тартюф, которого поэт изобразил в столь ярких красках, выглядел бы жалким школяром в наш век лицемерия и вранья, когда преимуществами правды пользуется одна лишь ложь. Потомки — если, конечно, потомкам будет дело до нас — смогут предъявить нам множество упреков, но самой характерной чертой нашей эпохи они назовут почти полное отсутствие здравомыслящих насмешников[206], которым хватает рассудительности для того, чтобы насмехаться над окружающими и отвечать справедливым презрением на невежество и безумие своих современников. Как! неужели потомки смогут сказать, что мы прожили шесть десятков лет в царстве самых бессовестных обманов, какими поддельная филантропия, поддельная наука и поддельная литература осмеливались когда-либо докучать роду человеческому (и это отнюдь не преувеличение, в чем может убедиться каждый честный человек, бросив взгляд в прошлое и сравнив его с настоящим!)? неужели наша поседевшая нация, в юности родившая Рабле, а в зрелости — Мольера, выпьет до самого дна чашу бесчестия, подносимую ей шарлатанами всех сортов и мастей, которых Табарен[207] не взял бы себе в лакеи? неужели все это произойдет, и ни один грозный голос не подвергнет это подлое фиглярство тому осуждению, какого оно заслуживает? Чем же заняты авторы превосходных комедий, романов и сатир, авторы истинно талантливые, способные исполнить высокое и значительное предназначение? Ведь их у нас немало! Авторы эти старательно критикуют мелкие и смешные салонные слабости, мелкие семейные неурядицы, которые трудно разглядеть даже в Гершелев телескоп. Они объявляют войну пигмеев мелким гнусностям, от которых рождаются глупые скандалы, не имеющие решительно никакого значения, ибо, не нарисуй эти авторы подобные забавные портреты, ни один серьезный и рассудительный человек никогда не обратил бы внимания на их оригиналы; они собирают крошки, оставшиеся от десерта Мариво и Кребийона. А между тем на нашу долю выпали времена, достойные пера Аристофана или Ювенала; времена, когда наглец Архилох, пожалуй, без всякого успеха целил бы своим дерзким ямбом в тройную броню, которая охраняет преуспевающий порок[208]; времена, когда недостаточно клеймить безумцев и злодеев остроумными пастелями и затейливыми набросками; времена, когда, боюсь, даже едкая кислота и раскаленное железо оказались бы средствами чересчур слабыми; а мы все еще ожидаем не Мольера, которого не дождемся, а хотя бы Лесажа или Данкура![209] Нравственная поэзия и поэзия сатирическая, два великих установления рода человеческого, уподобляются ныне горе-врачу, который припудривает чумные язвы, как будто это всего-навсего легкая сыпь. Тот, кому дан талант и, следовательно, способность просвещать, исправлять, а порою и карать людей, должен распоряжаться этим даром иначе; это больше, чем ремесло, больше, чем искусство, это священная миссия.

вернуться

198

Намек на так называемые «сентябрьские законы», принятые в сентябре 1835 года после неудавшегося покушения на короля Луи-Филиппа (взрыв «адской машины» Фиески); законы эти предусматривали суровые наказания за публикации в периодических изданиях, содержащие нападки на короля и призывы к изменению или свержению существующего государственного строя.

вернуться

199

Перечисление этих фантастических животных — намек на роскошное библиофильское оформление брошюры Дельмота. Иксион в данном случае — не герой греческой мифологии, а искаженное «иксос» — название библейской птицы, по-видимому, похожей на ястреба.

вернуться

200

Антуан Бозонне (1795–1882) и Жозеф Тувенен (1790–1834) — парижские переплетчики. Нодье особенно высоко ценил Тувенена и часто прибегал к его услугам; в статье «О переплетном искусстве во Франции в XIX веке» (1834) он посвятил недавно скончавшемуся мастеру несколько восторженных страниц.

вернуться

201

Сэмюэл Батлер (1612–1680) — английский поэт, автор бурлескной поэмы «Гудибрас» (1663–1678), продолжающей традиции Сервантеса.

вернуться

202

Обилие листвы (лат.; Вергилий. Георгики. I, 191).

вернуться

203

Намек на ту роль, которую сатирические произведения Вольтера и комедии Бомарше сыграли — как были убеждены многие, и в том числе Нодье, — в подготовке Французской революции. О комедиях Бомарше Нодье писал в статье «Об интеллектуальном и литературном движении при Директории и Консульстве» (1835): «…великий нравственный кризис нашей цивилизации застигнут здесь с поличным рукою мастера; никогда еще комедия не рисовала таких отвратительных картин в таких правдивых и ярких красках. […] здесь есть все, абсолютно все, кроме нравственного урока. Его дала революция, но в день, когда впервые был сыгран „Фигаро“, революция уже свершилась» (Revue de Paris. 1835. T. 19. P. 45–46).

вернуться

204

Рабле был одним из любимых авторов Нодье; именно раблезианским языковым играм и раблезианскому юмору обязан очень многим роман «История Богемского короля» (не случайно едва ли не все французские ученые, пишущие о нем, упоминают работу М. М. Бахтина о Рабле и карнавальной культуре); Проспер Мериме в своей речи при вступлении в Академию, где он занял место Нодье, утверждал, будто автор «Богемского короля» трижды собственноручно переписал роман Рабле, чтобы лучше усвоить его стиль. По признанию Виктора Гюго, определение Рабле как «шутовского Гомера», которое Гюго предложил в своем нашумевшем манифесте романтизма «Предисловие к „Кромвелю“» (1827), принадлежит не кому иному, как Нодье. Несколько статей о Рабле, опубликованных Нодье в 1822–1823 годах, способствовали пробуждению интереса французов к этом старому автору. В одной из этих статей («Quotidienne», 7 августа 1823 года) Нодье назвал Рабле величайшим философом, способным удовлетворить все категории читателей: и распутников, и новаторов, и созерцателей. Впрочем, хотя Нодье охотно подражал Рабле, он был уверен, что дерзость и цинизм автора «Гаргантюа и Пантагрюэля» более пристали молодому и цветущему обществу, нежели обществу XIX века — эпохи старения и упадка.

вернуться

205

«Смешные жеманницы» (1659) и «Ученые женщины» (1672) — комедии Мольера, высмеивающие ложную ученость.

вернуться

206

Таким «здравомыслящим насмешником» Нодье хотел видеть самого себя (об этом автопределении см. в предисловии). Словом «dériseur» (насмешник) Нодье определял также двух своих любимых писателей: Рабле и Стерна. Усмешка первого из них — «веселость неугомонного мальчишки, который ломает самые дорогие игрушки, чтобы узнать, что у них внутри»; усмешка второго — «веселость угрюмого старикашки, который забавляется игрой марионеток». Рабле — это «буйный хохот». Стерн — это «горькое разочарование души, выражающееся поочередно то в смехе, то в слезах». Рабле — «один из тех циников, которые преследуют своими сарказмами установления общества молодого и цветущего, поощряющего его дерзость»; Стерн — «один из тех изящных моралистов, которые со степенной улыбкой смотрят на агонию дряхлых народов» (ОС. Т. 5. Р. 17–18,20).

вернуться

207

Табарен (наст. имя и фам. Антуан Жирар; 1584–1633) — французский комический актер, игравший в фарсах собственного сочинения.

вернуться

208

Реминисценция из Горация (Наука поэзии, 79): «Яростный был Архилох кователем грозного ямба» (пер. М. Л. Гаспарова). Архилох, поэт VII в. до н. э., был автором сатирических ямбов. Упоминание «тройной брони» (aes triplex) также восходит к Горацию (Оды, 1,3,9).

вернуться

209

Флориан Картон Данкур (1661–1725) — французский актер и комедиограф, «цинично, но правдиво живописавший гнуснейший разврат»; к недостаткам его творчества Нодье относил «полное отсутствие плана, смакование дурных нравов, бесстыдство в мыслях и речах», а к достоинствам — «живость диалогов, правду характеров, выразительность картин, соль если и не аттическую, то вполне едкую» (Нодье Ш. Читайте старые книги. T. 1. С. 119–120). Свои претензии к Алену-Рене Лесажу (1668–1747) Нодье изложил в статье «Типы в литературе» (1832): Лесаж был автором тонким, наблюдательным, веселым и даже язвительным, но он не создал ни одного настоящего литературного типа уровня Тартюфа или Дон-Кихота, то есть такого героя, чье имя сделалось бы нарицательным во всех языках. В этой же статье Нодье дает характеристики и упомянутым чуть выше комедиографу и романисту Пьеру Карле де Шамблену де Мариво (1688–1763) и романисту Клоду Кребийону-сыну (1707–1777): их мелочные и тонкие описания вполне соответствовали тому обществу пигмеев, в котором они жили; они смотрели на него в микроскоп и видели атомы, но разглядеть и создать типы они не могли (ОС. Т. 5. Р. 58–59).