Почему из прохожих тут только зашуганные работяги, спешащие к проходной?
Никого не оповестили что освободители и защитники вернулись домой?
Улицы на редкость опустевшие, серые и безжизненные, людей нет словно объявили воздушную тревогу. Воздух тяжелый и имеет металлический привкус. Заводы коптят хуже прежнего, черного дыма даже больше, чем при массовой кремации.
Нас временно разместили в палаточном городке недалеко от защитных стен и строго настрого запретили посещать город до особого распоряжения.
И как теперь навестить подругу? Истосковался так, что на луну выть хочется…
Мы около двух недель бездельничали, каждый развлекал себя как мог. Колоды карт в конец иструхлявились, а пошлые анекдоты повторялись десятки тысяч раз, уже не просто не смешно, а глаз дергается…
В город нам по-прежнему запрещено…
Искариот о чём-то переговаривался с Меригуаном и еще парочкой неизвестных закадычных друзей. Во время разговоров они много раз кивали в сторону палаточного городка.
— Какое поганое предчувствие… С войны мне в наследство достались животные инстинкты и в данный момент моё нутро, предчувствие вопят, просто трубят до истерики! Ощущение, словно мы находится в стане врага, а не на обетованной земле. Внутренний голос рвёт глотку и вопит что тут опаснее чем в эпицентре взрыва или ядовитом облаке.
Я не знаю, как объяснить это… Мы же вроде дома… Может таким способом выплескивается накопившийся стресс в организме?
Но всё же почему нас охраняют как заключенных?
— Господин желает видеть тебя. Искариот пригласил меня и еще горстку самых отважных и отчаянных бойцов на аудиенцию к повелителю. Мы редкий случай, те погрешности которым повезло выжить в ситуациях, где жизни нет.
В определенный этап я был убежден в бессмертии. Я верил, что даже если бы меня привязали к столбу и приговорили к расстрелу, то ни один из тысячи палачей не попал бы в сердце и голову.
И вот теперь мы встретимся с самим Им. Он тот, про кого без устали, с детским обожанием в глазах рассказывали учителя, тот, о ком писалось тысячи книг и комплементарных отзывов.
Автор самой известной мужской мантры — руководство мужчин. Та самая библия, что не раз помогала мне в критических ситуациях.
Замок…
Вот значит где и как коротает дни вершитель судеб.
Юноша сидел на троне, внешне по возрасту он такой же, как и мы, даже чуть младше… Рука на подбородке, локоть на подлокотнике, взгляд ленивый, смотрит за каждым робким шагом со снисходительной улыбкой.
— Ну привет мои герои… Вот мы и услышали первую реплику.
— Ты чувствуешь? Шепнул мне на ухо солдатик с правой стороны.
Чувствую… Еще как чувствую… Есть в нём что-то нехорошее, вернее в нём словно совсем нет ничего светлого и положительного. Аура гнетущая, электрические лампочки хоть и накалены до предела, но почти не светят в его присутствии…
Воздух как густое масло… Дышать затруднительно…
Коллектив насторожился.
Глава 27
Игнатий.
Не знаю точно Бога ли я узрел, но то что юноша, лениво развалившийся на троне — высшее существо, стало понятно почти сразу. Он тот, кто породил нашу цивилизацию, с его именем солдаты бежали и погибали в бою, с портретом короля мы учились в школе и боялись оторвать взгляд от тетради, ведь он наблюдал за нами со стены.
Дети вдохновлялись и жили творчеством монарха.
Ребята вспоминали о повелителе в самые тяжелые моменты — в день гибели товарища, когда тоска по родителям сжимает сердце или в бессонные ночи, когда особенно сильно хотелось чувствовать рядом присутствие близкого человека…
Детям всегда нужен кто-то главный, последний, к кому можно апеллировать даже без надежды на быструю помощь. Одно только знание, что Он есть, утешало маленькие сердца.
И вот он перед нами, до Бога можно дотянуться рукой…
Он то божество, перед которым не нужно снимать обувь, становиться на колени и молиться, хотя взгляд говорит, что он был бы не против… Он не просто смотрит на нас сверху, он видит всё изнутри…
Он долго и пронзительно смотрел на нас, словно намеренно желая доставить дискомфорт. У некоторых особенно впечатлительных товарищей со лба струился пот. Я же от волнения перестал чувствовать кончили пальцев на левой руке. Никто не решался обронить слово, даже дышать старались как можно тише, один только отошедший в сторону Искариот, наблюдал за нами с ехидной улыбкой.
— Замечательно! Вы такие закаленные, что даже помешательство и симпатия не работают. Настоящие дети войны! Мои милые игрушечные зеленые солдатики. Вот и первое что он сказал верным поданным.