Возле магазина в залитых грязью выбоинах стоял трактор «Беларусь» с работающим мотором. Возле него топтались мужики. Тракторист, коренастый парень, в телогрейке и патлатый, запихивал в кабину какую-то коробку. На крыльце Костю остановил Кострома и не мешкая нашел его руку.
— Соколик, с прибытием, того-этого. Неуж отслужил? Да когда успел? То-то и гляжу, Августа, ровно молоденькая, на одной ноге. А мой-то бес в Бухару уехал и пятый месяц ни слуху ни духу. Это мода ли как ноне? Да вот чтобы писем не слать. Ну, заявится бес, заявится. А ты небось того-этого? — Кострома высоко задрал свою фуражку и кивнул на Костину сумку.
— Надо немножко. Дядя Кузя сулился.
— Хаживали мы с Кузей-то. Я его брательником звал. Ну, ступай, ступай, тебе много успеть надо. — Кострома одной рукой похлопал Костю по спине, а другой — открыл перед ним дверь лавки.
В магазине, загроможденном ящиками, деревянными кроватями и ведрами, вдоль прилавка стояла очередь, одни бабы и старухи. Все в телогрейках и в резиновых сапогах, вечно от работы и вечно готовые к работе. Брали помногу буханок хлеба и какой-то мелкой серебристой рыбешки, от которой пахло заправской солониной.
Катя еще на пороге увидела Костю и так обнаженно пыхнули ее щеки, что все бабы обернулись от нее к дверям. Костя поздоровался и примкнул к концу очереди. Но баба Дуня, уже развернувшая на прилавке белый платок для сахара, попятилась от весов:
— Да ведь это Гутин. Вишь, какой. Иди-ка наперед, Костенька. Мы погодим.
— Бери да гуляй, — подхватили бабы. — Нас не переждешь, верно што.
— Да я постою, постою, — весело возразил Костя. — На вас погляжу. Время терпит.
— Ноне отпустят со службы-то и вырядят как картинку.
— У Малухиной, сказывают, две пары сапог принес.
— Другой дома этого не заробит.
— Да где.
— И все-то ладно да баско.
— А мы за что прожили? — вздохнула очередь.
— Ни самого, ни одежи.
— Провались бы она, одежа-то.
— Всякому свое отмерено.
Бабы хоть и были заняты разговорами, но с покупками поторапливались, чтобы очередь скорее дошла до Кости: все чувствовали его за своей спиной. А Катю словно раскололи надвое: работала она скоро и четко. Но ясности в мыслях совсем не было: бабы проходили перед нею все на одно лицо и расчеты с ними вел кто-то совсем другой, точный, безошибочный. Она же не понимала своих действий, только чувствовала, что бабы о чем-то догадываются, и чересчур старалась быть спокойной, но это старание и мешало ей успокоиться.
Костя все так же стоял последним, и, когда наконец подошла очередь, Катя бросила все и, ослабевшая, ушла за полки. Там на дощатой переборке у ней висело небольшое зеркальце, и она долго не подходила к нему, боясь увидеть свое лицо испятнанным неровным румянцем, который, казалось ей, и выдавал ее внутреннее затаенное смятение.
Костя, оставшись один, молчаливо ждал, разглядывая полки с хлебом, бутылками, банками, игрушками, одеколоном, посудой, туфлями, распяленными на плечиках кофтами, платьями. Катя вернулась густо напудренная, с потаенным блеском глаз и подвинула по прилавку под руку Косте конфетку в розовой обертке. Костя накрыл ладонью и конфетку и пальцы Катиной руки. Так они постояли, соединенные одной улыбкой и невыразимой договоренностью. Затем Катя отняла свою руку и стала распечатывать точно такую же розовую конфетку, как бы показывая ему, что надо делать. Он неловко ободрал бумажку, и они стали есть каждый свою конфетку, готовые разразиться беспричинным смехом.
— А ты забыла, зачем я пришел?
— Уж так и забыла, — подчеркнуто сказала Катя и бухнула на прилавок обувную коробку, набитую чем-то тяжелым и перетянутую веревкой. — Пять кило. Два рубля. Последние заскребла. Только гвоздями и обойдешься?
Костя положил перед Катей деньги.
— Две бутылки туда же.
— Только-то? Не широко ты.
— И того вдосталь.
— Хочешь, Костя, скажу?
— Скупой, скажешь.
— Да нет. Любить тебя жена станет. И сама из себя будет довольная. А гордая — уж от бабской зависти.
— Хоть бы одним глазком глянуть на такую записную.
— Да ведь я не шучу, Костя. Парни прямо ошалели. Бутылка им милей всего. А жены у таких — годик и увяла. Упаси господи, лучше одной вековать.
— То-то и гляжу, кругом вековухи да все молодухи.