Как-то внезапно это все.
У беременных есть девять месяцев на подготовку, у будущих учителей — года три в колледже, а я должна, как ленивый студент, за ночь накануне зачета выучить китайский.
— Скажите, Карим… — задумчиво говорю я. — Вы ведь давно работаете в этой семье?
— Извините, я не буду с вами обсуждать Александра Владимировича и его близких, — склоняет голову водитель.
На вид ему ближе к шестидесяти, но седины не видно даже на висках. Еще крепкий южный мужчина с резкими чертами лица. Чем-то похож на своего работодателя.
— Нет, нет, — возражаю я поспешно. — Я не просила сплетничать или рассказывать его секреты. Мне просто хотелось бы знать, какой Дина была раньше, до всего… этого.
Он останавливается на пороге у открытой двери и некоторое время размышляет, уперевшись взглядом в пол.
Потом негромко говорит:
— Я ее недолго знал, ей еще и двух не было, когда мы с Александром Владимировичем в Москву уехали. Веселая озорная девчушка была, болтливая и добрая. Все время мне сладости совала, как видела, даже откусанное печенье могла притащить.
— Понятно… — говорю я, задумчиво глядя на Дину, которая уговаривает зайца Ой съесть невкусную кашу, тыкая ложкой ему в морду и мотая его головой вместо него.
— Но вы же понимаете, характер детей с возрастом меняется, — пытается то ли утешить, то ли поучить меня жизни Карим.
— В половину двенадцатого нам быть готовыми? — перевожу я тему.
— Да, — понимающе кивает он и делает шаг за порог. — Буду вас ждать внизу.
Возвращаюсь к столу, где Дина смотрит на меня с ожиданием, а заяц Ой — с отвращением на испачканной кашей морде — и меня озаряет.
— По утрам я очень туго соображаю, — сообщаю я Дине, щедро посыпая свою пародию на ризотто тертым сыром. — А ты могла бы подсказать, а не только мордочку воротить!
Вот теперь, когда сыра чуть ли не столько же, сколько риса, она с удовольствием берется на ложку и даже не делится с зайцем. Добрая девочка, говорите?
На улицу мы собираемся без капризом, хотя в лифте Дина прижимается ко мне всем телом и вздрагивает, когда он останавливается на первом этаже. Но в машину забирается с удовольствием и в кабинет к врачу заходит с любопытством.
Логопед едва кивает мне и по окончанию приема сообщает:
— Вы ведь няня? Я отошлю все выводы и заключения ее отцу.
На обратном пути ломаю голову, чем кормить Дину на обед. Снова провернуть фокус с ризотто? Попробовать остальную итальянскую кухню? Сварить какой-нибудь суп самой? Заказать в доставке?
И не замечаю поначалу, что на светофоре Дине прилипает к окну.
Но она начинает стучать в него, и я оборачиваюсь.
— Папа! — кричит она, продолжая барабанить так, что я боюсь, что она сейчас разобьет стекло. — Папа-а-а-а!
Автомобиль трогается, и Дина просто сходит с ума — она рвет ремень безопасности, визжит и колотится в дверь, как ненормальная.
— Остановите! — бросаю я Кариму и помогаю ей выбраться из кресла.
Поскальзываясь на нечищенном тротуаре в снежной каше, Дина бежит назад и со всей дури врезается в… Александра.
Который стоит на улице у неприметного ресторана в компании еще двух мужчин и весьма элегантной женщины с длинными темными волосами.
При виде меня с Диной она придвигается к нему ближе и берет под локоть, окидывая нас ревнивым взглядом. Причем я не уверена, кому достается больше этой отчетливо ядовитой ревности.
Александр
Когда я вижу Динку, несущуюся ко мне прямо по лужам, не разбирая дороги, впервые за день тупое раздражение, стреляющее головной болью в затылок, отступает.
Она протягивает ко мне руки, и я с радостью подхватываю ее, как когда-то в раннем детстве, когда она весила килограмм на десять поменьше.
— Папа! — визжит она мне на ухо, и я, несмотря на необратимые повреждения барабанных перепонок, рад это слышать так же, как в первый раз, когда она была еще совсем крошечной.
— Динка… — выдыхаю в облако кудряшек, которые щекочут нос и лезут в глаза.
Потерплю.
По сравнению с тем, что я тебя чуть не потерял — это такая ерунда.
Сначала чуть не потерял из-за своей глупости, а потом… Тоже из-за своей глупости.
Нельзя было отказываться от нее, нельзя. Слушать окружающих, верить в то, что с матерью всегда лучше, что отцы не привязываются к детям, что я скоро перестану по ней скучать и главное — что я обеспечиваю ей нормальную жизнь, а мое присутствие станет важным, когда она подрастет.
Чушь. Чушь. Чушь.
Она при рождении заняла сразу половину моего сердца — и это не изменилось за прошедшие годы. Оно с тех пор так и бьется — неровно, неловко, стараясь не побеспокоить мою дочь, спящую во второй половине. И останавливается, когда с ней что-то случается.