Выбрать главу

Бекан вспомнил легенду о Кагермасе. Представил себя на месте славного джигита Ордашуко, не пожелавшего расстаться с конем. Способен ли Бекан, хранитель кабардинской элиты, на такое самопожертвование? Ку-лов тогда еще, на пастбищах, сказал ему: ответишь перед народом. Оказывается, не легко повторить подвиг джигита Ордашуко.

Повернуть сейчас на тропу, ведущую к перевалу через Бахраиский хребет? На той стороне хребта Бекан оставил Чоку с друзьями и мог надеяться на помощь. Локотош и Мисочка вооружены. У одного пистолет, у другого автомат. На узкой тропе с таким оружием можно задержать двадцать всадников. Но по каменистым ступенькам, по которым спускался Пох, жеребец не пойдет — не приучен к этому. И нельзя наводить зверя на след, загубишь и себя, и Чоку с Локотошем и Федором. Пока Шоулоха заставишь сделать два шага по каменным выступам, легионеры догонят.

Шоулох устал. Дышит тяжело. Холка в мыле. Спина мокрая. Был бы жеребец под седлом, и седоку и коню легче. Как это старуха выпустила его из пещеры? Знала же, чем это может кончиться! Видно, хотела вывести жеребца на водопой, а он вырвался. Лошадь паслась за Чопраком на лугу, когда ее увидел Бекан. Сначала он не узнал жеребца. Шоулох, заметив человека, поднял хвост и поскакал вниз. Бекан окликнул коня. Да, это он. Узнав своего хозяина, конь остановился, но не сразу подпустил к себе. Очень хотелось ему, как видно, побегать на свободе, подышать горным воздухом, побыть на свету, потереться о стога сена.

Старик осмотрелся. Вокруг никого. Бекан семенил за конем, ласково подзывая его: «Кос, кос», пока в руках не оказались оборванные поводья.

Почувствовав сильные руки хозяина, Шоулох покорился, пошел широким шагом, сверкая белыми чулками. Он грациозно нес красивую голову, чуть выгнув шею. Играли заостренные уши, между ними густая челка свешивалась на лоб...

Бекан оглянулся.

Далеко внизу цепочкой тянулись всадники. Идут неотступно. Правда, их стало меньше. Видно, не все выдержали погоню. Или Якуб что-нибудь замышляет? Не пустил ли он половину своих людей по реке? Чопрак обязательно выведет их к перевалу. Якуб не спешит. Знает, что Бекану все равно не уйти. Не перелетит же Шоулох на крыльях через Кавказский хребет!

Дорога пошла еще труднее. Послушный доселе малейшему движению рук или ног всадника, Шоулох начал сам останавливаться, чтобы отдышаться. Облачко пара, курящееся над всадником, остро пахло конским потом. Склон горы, по которому пробирался Бекан, то и дело преграждали каменные осыпи. Бекан спешивался и по острым камням, угрожающим сдвинуться и поползти лавиной вниз, и по крутым ливневым руслам переводил коня в поводу. Особенно трудно приходилось на спусках.

Бекан вспомнил, как вчера спускался Пох с Бахран-ской стены. Конь осторожно вынесет вперед одну ногу, потом рядом с ней поставит вторую, присядет на задних ногах и одну за другой переносит задние ноги на порожек, на котором стоят передние. Совсем как в цирке, когда лошадь становится четырьмя копытами на тумбу. Поэтому всадник отпускает поводья и не шевелится, Есецело доверяется чутью и умению лошади.

Шоулох не похож на Поха, не обучался этой науке.

Бекан выбрался на отвесный склон горы, встал под истерзанным ветрами деревом. Ветер и сейчас свистел в его голых ветвях.

Вся долина внизу белым-бела. Только на дне ущелья, укрывшись от пронизывающих ветров, темнеют леса. Небо, словно износившимся полотенцем, утирается рваными облаками. Тишина. Не слышно шума Чопрака. Родные горы, родная земля. Почему же она обернулась мачехой и грозится каждой тропой и каждым камнем? Почему Бекан, как затравленный волками жеребенок, не знает, в какую сторону метнуться? Где спасенье, а где неминуемая гибель? И есть ли оно, спасенье? До голубых ледников, в которые, как в доспехи, одеты горы, кажется, рукой подать, но дойдешь ли до них? И сумеешь ли через них перейти?

Пока Бекан постоял в задумчивости под истерзанным деревом, жеребец отдохнул. Умными глазами он спросил седока: зачем стоим на ветру? Разве не видишь — я весь мокрый?

Старик взял Шоулоха под уздцы и побрел дальше.

Усталость Шоулоха вполне понятна. Жеребец целый месяц томился в темной пещере. Застоялся. Расслабились мышцы ног, потерялось дыхание. Надо было чаще выводить коня из пещеры, хотя бы по ночам. Но все же Шоулох — молодец. Не догнал же его ни один всадник из двух десятков преследователей. Даже Якуб Бештоев, мчавшийся на лучшем коне, плетется сзади, если не махнул еще на Бекана рукой.

Вдруг, достигнув новой высоты, Бекан увидел далеко внизу цепочку всадников. Это они.

Страшна не та погоня, которая скачет галопом с гиканьем и свистом, а та, которая движется медленно, потому что уверена в себе: тому, кого преследуют, деться некуда.

Треснули и протяжно разнеслись по горам несколько выстрелов. В горах не поймешь, откуда стреляют. Щелчок выстрела мгновенно тонет в отзвуке, заполняющем целое ущелье. Ясно было одно, стреляют не те всадники, что внизу. Так, может быть, это партизаны? Или

«безочажные», так называют людей, которые скрываются и от той и от другой власти и ждут, пока прояснится обстановка? У Бекана появилась надежда.

Но тут со стороны истоков Чопрака, со стороны ледниковой пещеры (а у Бекана мелькала мысль, не по-

17 А. Кешоков

даться ли туда) появились три всадника. Они медленно поднимались из ущелья, наперерез пути. Это были тоже якубовские легионеры. «Якуб читает мои мысли как по-писаному»,— подумал Бекаи. Теперь оставалась одна дорога — к «окну в небо».

Оледенелые ручьи свисали со скал. Белоснежные шатры вершин молчали вокруг. На этой высоте не было уже никакой растительности. На острых камнях не держался даже снег, ветер сдувал его.

Легионеры не успели еще выбраться наверх, когда Бекан достиг начала «окна в небо», этой поистине дороги над адом. Он подобрался к ней со стороны лежбища туров, значительно выше того места, где располагался заградительный пост, сначала наш, а потом немецкий. После того как завалило дорогу многометровыми толщами снега, немцы не держали здесь солдат и шлагбаум перенесли к ближним подступам в глубине ущелья. По нетронутой белизне снегов можно было судить, что никто не проходил здесь с тех пор, как зима закрыла дорогу.

Перед Беканом поднимались грозные отвесные скалы. Опытным глазом можно было различить на этих отвесных скалах тонюсенькую линию дороги, пробитую по заданию Кулова саперами и подрывниками молибденово-вольфрамового комбината. Но в том-то и дело, что ниточка эта была не сплошная, а пунктирная. Почти на всей протяженности своей она была засыпана снегом, который, заровняв проделанную льдами канавку, выглядел как целый и ровный склон.

И конь и человек постепенно теряли силы. Обоим трудно дышать. Здесь, на высоте четырех тысяч метров, воздух разрежен, кислороду мало, овладевает вялость, сонливость, апатия, как это часто случается с альпинистами. Будешь лежать на снегу, чувствуя тихое безразличие, и ждать смерти.

Бекаи оглянулся. Пройдено метров двести, если не больше. Ну что же, двадцатая часть пути Шоулох все хуже слушается хозяина. Положит голову на снег и стоит, глядит человечьими глазами, а из глаз текут слезы.

Дорога через ад тонка, как лезвие сабли,— говорится в коране, а эта дорога оказалась еще тоньше. Бекан скорей угадывал дорогу, чем видел ее, но все же заставил Шоулоха ступить в глубокий снег. Жеребец сделал несколько отчаянных рывков, утонул по самое брюхо и стал барахтаться, увязая глубже и глубже.

Бекан слез с жеребца, вернее, просто шагнул, потому что снег доходил уже до колен всадника, и пополз вперед, потянул за собой коня. Лошадь, нащупав копытом камень, оттолкнулась и продвинулась на несколько шагов. Бекан ногами разгребал снег, своей тяжестью приминал его, стараясь проложить дорогу коню. Но под снегом нельзя было узнать, где кромка дороги, а где уже пропасть. Один неосторожный шаг и — все кончено. Белая могила. Весной, когда растают снега, станешь добычей хищников, и никто не узнает, где ты погиб.

Шаг за шагом Бекан продвигался вперед. Иногда, присев в глубокий снег, он замирал, чтобы отдышаться. В снегу было тепло, безветренно, глухо. Не видно преследователей.