Выбрать главу

- Почему ты молчишь? Расскажи мне о своей жизни.

И, глядя в ее лучистые глаза, я заговорил, как немой, что внезапно обрел дар речи:

- Я - молчу? Все то время, пока мы здесь, я взываю к тебе - с той самой минуты, как мы вышли из дому! И твоя душа - та, что улавливает шепот цветка и пение безмолвия, - не вняла плачу моего духа и стону сердца?

Пряча лицо в ладони, она отрывисто сказала:

- Я слышала тебя... Да, слышала... Слышала крик, исходящий из чрева ночи, и грозный гул, возникающий в сердце дня...

Я быстро ответил ей, не помня себя, забыв, кто я и откуда, не думая ни о чем, кроме Сельмы, и ощущая лишь ее близость:

- И я слышал тебя... Слышал величественную, ранящую и воскрешающую симфонию, звуки которой движут частицами эфира и сотрясают основы Земли!

Сельма закрыла глаза, и на ее алых устах промелькнуло подобие грустной улыбки.

- Теперь я знаю, - прошептала она, - что есть нечто, более высокое, чем небо, и более глубокое, чем море, нечто такое, что сильнее жизни, смерти и времени. Я знаю то, чего не знала вчера, о чем не смела даже мечтать.

С той минуты Сельма стала для меня милее друга, ближе сестры, дороже возлюбленной - стала возвышенной мыслью, преследующей разум, нежным чувством, обволакивающим сердце, прекрасной грезой - неразлучной спутницей моей души.

Как невежественны люди, считающие, что любовь - это плод долгого общения и прочной привязанности. Подлинная любовь -дитя духовного согласия; не возникнув мгновенно, оно не возникает никогда.

Сельма подняла голову и бросила взгляд на далекий горизонт, где очертания Саннина проступали на фоне необъятного пространства.

- Вчера ты был мне братом, - сказала она, - и я беспечно шла к тебе, садясь рядом возле моего отца. Теперь же знаю: есть такое чувство, которое прочнее и сладостнее уз дружбы. Я не властна над ним: сильное, волнующее и страшное, оно наполняет радостью и печалью мое сердце.

- Разве не является это чувство, что пугает нас, приводя в трепет наши сердца, - воскликнул я, - частью могучей силы, которая управляет движением Луны вокруг Земли, Земли - вокруг Солнца, а Солнца и Галактик - вокруг Бога?

Сельма погрузила пальцы в мои волосы; лицо ее светилось радостью, в глазах сверкали слезы, подобно каплям росы на лепестках нарцисса.

- Кто поверит случившемуся с нами? - шептала она. - Кто поймет, что между заходом Солнца и появлением Луны мы преодолели препятствия и преграды, отделяющие истину от сомнения? Кто поверит, что апрель - месяц нашей первой встречи -привел нас в святая святых жизни?

Девушка нежно поглаживала мою склоненную голову, и я не предпочел бы ни венка из лавра, ни царской короны ее нежной руке, играющей моими волосами.

- Этому никто не поверит, - сказал я. - Люди не знают, что любовь - единственный цветок, вырастающий и распускающийся без помощи времен года. Но разве в апреле мы встретились впервые? Разве только сейчас вступили в святая святых жизни? Человеческая жизнь не начинается в чреве матери и не заканчивается в могиле. Длань бога сочетала нас прежде, чем рождение сделало пленниками дней и ночей! В безграничном пространстве, озаренном светом Луны и сиянием звезд, есть множество духов, объятых любовью, и душ, соединенных согласием...

Сельма осторожно высвободила пальцы, и в прядях моих волос вспыхнуло нечто, похожее на пучок искр, которыми тотчас заиграл ночной зефир, усиливая и ускоряя их движение.

Я взял ее руку и, как одержимый религиозным рвением, ищущий благословения в лобызании алтаря, поднес к горящим устам в долгом, глубоком, немом поцелуе, жаркостью своей расплавившем все чувства, что есть в человеческом сердце, пробудившем сладостью всю чистоту, что скрыта в божественной природе души.

Так прошел час, и каждая из его минут равна была, казалось, году любви и страсти. Мы сидели в ночной тишине, освещенные лунным светом, окруженные деревьями и травами. И вот в тот самый миг, когда человек готов забыть обо всем на свете, кроме реальности любви, послышались стук копыт и шум быстро приближающегося экипажа. Восхитительное забвение было прервано - очнувшись, мы опустились из мира грез в низший мир, застывший на распутье между смятением и бедствием. Старик возвращался от архиепископа, и мы, минуя деревья, пошли ему навстречу.

Экипаж остановился у начала дорожки, ведущей в сад, и Фарис Караме ступил на землю. Опустив голову, медленным шагом, будто изнемогая под тяжестью непосильной ноши, он приблизился к Сельме и, обняв ее за плечи, с такой тоскою заглянул в лицо, словно образ дочери в последний раз явился его слабым глазам. По его морщинистым щекам катились слезы.