Итак, сей Петр, обладавший истинно великим умом, и осознав то, к чему он призван, по поговорке, устремился к нему со всей возможной быстротой. [239] И было это не изобилие дарований, избегай такого [помысла]. Великий никогда бы не прельстился лакомиться дарованиями, ибо, как показало слово, не подобает это познавшим путь исихии. Но уступал он место благодати Божией, дабы она подготовила внутреннего человека к тому, чтобы тот смог вместить благодать и благорасположить к Первообразу ту свою древнюю и дивно расцветающую красоту. [240] Избрав это, он, по слову Псалмопевца, «положил восхождения в сердце своем». [241] Но что же замышляет отец зависти, сама бездна коварства, добровольно бегущий всякого блага, вершитель или предводитель всякого зла (а вернее, и тот, и другой), первый отступник, склонивший первого человека к отступлению от Бога? И как он использует свое [лукавство] против души праведника? Коварно, но при этом осторожно, как ему и свойственно. Ибо замечает он, что великий человек стал, как говорится «неуязвим для его стрел» [242] благодаря бегству от мира и его наслаждений, через которые лукавый обычно похищает более низменные души. Ведь поэтому святой сподобился божественнейших видений [243] и подступил к самому совершенному не только в сновидении, через духовное воображение (которое философия обычно называет «колесницей разумной души»), [244] но превзошел уже и само воображение. Он в чистоте приближался к осязанию невещественного и непостижимым образом был просвещен светом «от гор вечных», [245] согласно речению Давида, и сей Горе [Афонской] передал отблеск того света, мрак же оставил вовне. [246] А тот (лукавый), будучи противником света, не мог этого выносить, ибо из-за своего дурного произволения отпал от Бога. Но самым невыносимым для него было то, что Петр, даже влача с собой бремя телесной оболочки, не только поднялся из низин горе, но «избрал высшую и лучшую часть», [247] а тому [мраку] так и осталась низшая доля.
§ 22
Οὕτω δὲ τῆ βασκανία διατεθείς, δεδίττεσθαί τε καὶ ἐξωθεῖν τοῦτον ἐπεχείρει ταῖς ἐπηρείαις. Καὶ ἡ πρώτη τῶν ἐπηρειῶν, ὡς γελοῖον, μᾶλλον δὲ καταγέλαστον! Πρὸς ἕνα γὰρ, καὶ τοῦτον οὐχ ὅπως ὅπλων, ἀλλ’ ἤδη καὶ τῶν ἀναγκαίων περικαλυμμάτων ἐστερημένον καὶ τῶ μακρῶ τῆς ἀσιτίας κατειργασμένον καὶ δεινήν τινα σύντηξιν ταῖς ποικίλαις ταλαιπωρίαις κατά πᾶν ὑποστάντα μέλος, πρὸς ἕνα γυμνόν, ἄοπλον, ἐκνενευρισμένον, στρατηγοῦ μορφήν αὐτός καὶ σχῆμα περιβαλλόμενος καὶ τοξοτῶν ὥσπερ ἐπισυρόμενος πλῆθος, παρακελεύμασί τε καὶ βοαῖς χρώμενος, θρασύς ἐπήει καὶ τὸ σπήλαιον, ὃ [248] τηνικαῦτα τὸν ἅγιον ἐνῳκισμένον εἰχεν, εἰσήει πρὸς συμπλοκήν ἐκκαλούμενος· τά δὲ ἐκτος πάντα πατάγῳ περιηχοῦντες καὶ τούς εὐμεγέθεις τῶν παρακειμένων λίθων ἀλλήλοις προσαράσσοντες, [249] δένδρων τε τά μὲν ἀνασπῶντες, τά δὲ διακλῶντες, πάνθ’ ὥσπερ ἐπὶ τὸ σπήλαιον ἡ τῶν ὀπαδῶν ματαία ἐκείνη συνεκίνει φάλαγξ.
Исполнившись зависти, [диавол] старается устрашить и изгнать [святого] искушениями. Первое же из искушений кажется смешным, и даже достойным осмеяния! Ибо на одиночку, истощенного длительным постом, лишенного не то что оружия, но даже необходимой одежды, у которого все части тела от самых разных страданий были подвержены какому-то ужасному истечению гноя, на него одного — нагого, безоружного, обессиленного — [лукавый] дерзко устремился в облике и одеянии полководца, будто бы ведя за собой полчища лучников и выкрикивая [грозные] приказания. И [он] вошел в пещеру, [250] в которой тогда пребывал святой, вызывая его на бой. Тогда вся эта безумная армия [диавольских] сопутников словно двинулась на пещеру, наполняя окрестности грохотом, швыряя друг другу самые огромные из лежащих вокруг глыб, вырывая [с корнями] и разламывая деревья.
§ 23
Ὡς δ’ ὁ μέγας ἐκεῖνος ὑποδειλιάσας ἐκ ψυχῆς δι’ εὐχῆς τῶ θεῶ προσέδραμε καὶ νοερόν ἀτενές ἀνέσχε πρὸς αὐτόν ὄμμα, μηδέ πρὸς [251] μικρόν παραμένειν ἔτ’ ἔχων ὁ πονηρός, ἀφανής εὐθύς ἐγεγόνει. Μετ’ οὐ πολύ δ’ αὐθις, εἰς ὄφεις πανστρατεὶ μεταβαλών, ἡγεῖτο προέρπων αὐτός, οὐ κατά τούς ἄλλους ὢν ἢ φαινόμε νος, ἀλλ’ ὑπερφυής τὸ μέγεθος καὶ φοβερός ἰδεῖν (δράκοντι γὰρ ἀτεχνῶς ἐώκει) διανίστατό τε γῆθεν καὶ μετέωρον αὐχένα φέρων, ἀποσπινθηρίζειν [252] ἐδόκει τῶ ὀφθαλμῶ, γνάθους [253] δὲ φυσῶν πῦρ ἄντικρυς ἔπνει καὶ φόνιον ἐκίνει γλῶτταν τῶν γενύων [254] πολύ προχεομένην καὶ μεστήν οὐσαν ἢ δοκοῦσαν ἰοῦ θανατηφόρου· ὁμόσε δὲ κατά τοῦ Πέτρου χωρῶν, πόρρωθεν ὥσπερ τῆ τοῦ πνεύματος ἠπείλει ρύμη τὸν ἀπτόητον ἐκεῖνον ἀναρπάσειν τε καὶ λαφύξεσθαι. [255]
240
Ср. Песн. 1:3; Ис. 61:10. Ср. тж. Plot., enn. 6, 7: 32, 31–32 (δύναμις οὐν παντός καλοῦ ἄνθος ἐστί, κάλλος καλλοποιόν: «итак, потенция всякого блага есть Цветок, Красота, производящая благо»). Говоря о том, что внутренний человек должен «благорасположить к Первообразу» свою красоту, Палама призывает монашествующих «понравиться» Богу, «украсив» себя духовным цветением ума.
250
Из описаний Святой Горы Иоанна Комнина (нач. XVIII в.) и Макария Тригониса (1772 г.) выясняется, что пещера преподобного находилась в южной части полуострова, между Великой Лаврой и скитом св. Анны. Подробнее о локализации этого места см. у А. Риго (Rigo 1999, pp. 43–45).