Я смотрю на Джулиуса. Если этой мышке представилась когда-либо возможность запротестовать, то момент наступил. Но протеста не последовало. Сгорбленный, раздавленный, он молча вернулся на место. Он привык к такому, это его образ жизни. Он не рискует внезапно преобразиться во льва ради меня. И от этого жалкого человечка теперь набирается опыта Ник!
Я обратился к доктору.
— Вы называете это свидетельством? Обвиняете во всех преступлениях, промелькнувших в воспаленном мозгу свидетеля? Вам не достаточно убийства, теперь мы переходим к сексуальным извращениям? Питер Хаббен или Джек-потрошитель? Боже! Это просто кошмар!
— Вы полагаете? У меня создалось впечатление, что вы с болью расстались с этим предположением.
Я провел языком по губе и почувствовал тепло крови.
— Если это кошмар, доктор, то вы абсолютно не представляете себе правосудия. Если бы вы хотели докопаться до истины…
— Заткнись, дерьмо.
Новое внезапное превращение. Четкая дикция, венский акцент испарился бесследно. Теперь это говор подворотен Бруклина, скрипучий голос выходит из уголка рта. Он тверд, каким и подобает ему быть. В действительности он странным образом походит на Макмануса — моего хозяина) издателя, который грабит состоятельных членов литературной семьи, ведя себя как гангстер из фильмов категории Б. Чтобы сыграть роль гангстера, доброму доктору надо всего лишь надеть свою шляпу с опущенными полями и сунуть в зубы окурок сигары.
— Меня раздражают подобные глупости, и с меня достаточно, — начал он, — Ты известен как большой мастер болтать, сынок. Но музыка смолкла, беби. Танцы кончились.
Меня испугала эта внезапная перемена.
— Господин председатель?
— Я и есть.
— Господин председатель, я просто хотел бы заметить, что это вы говорили о моем подсознании, жаждали провести меня по мрачным лабиринтам моей психики, которая…
— Конечно. И я стараюсь сделать это наилучшим образом. Но, к сожалению, я не знал, что это будет путешествие из Нью-Йорка в Йонкерс через Гонконг. Это не лабиринт, а просто куча дерьма.
— Но разве не так работает подсознание?
— Может быть, да, а может быть, и нет. Но твое поведение показало, что бывает и хуже, если взглянуть на твою губу. Больно, нет?
Машинально я провел языком по ране, и, заметив мою реакцию, он понял, что я страдаю.
— Ты видишь? Поэтому в наших общих интересах все расставить по местам, прежде чем истечет время. Разложить все факты и изучить их. В противном случае ты никогда не узнаешь, почему и зачем здесь буянишь.
— Но факты…
— Факты! Как это овечка пролила кровь в твоей овчарне! Ты скажешь мне, что это неправда?
— Нет.
— Потому, что ты все же можешь признавать факты, когда они бросаются в глаза?
— Да.
— Как, к примеру, что сегодня пятница?
— Да.
— И еще небольшая деталь: около полудня ты сбежал с работы, чтобы вернуться к себе? Чтобы дождаться там возвращения сына из школы?
— Да.
— А когда ты пришел, этой мексиканской зомби, убирающей твою квартиру, уже не было?
— Нет.
— Но был кто-то другой.
— Кто-то другой?
— Ты знаешь, что я хочу сказать, убийца! Эта шлюха Вивьен Дэдхенни. Там, в твоей постели, в ожидании начала представления!
— Я клянусь вам…
— Ты клянешься слишком легко, убийца. Она была там. Изнеженная и томная. И знаешь, что произошло? Ты не смог с ней справиться, и она сбежала от тебя. Потому ты убил ее.
— Ее там не было. Я не помню ее, я ничего не помню об этом.
— Тогда, может быть, ты объяснишь мне, почему вдруг вспотел? Посмотри на себя! Можно подумать, что ты принимал душ одетым.
Я чувствовал, как купаюсь в холодном поту, стучу зубами, холод пронизывал меня.
— Ее не было там! Ее не могло быть у меня! Я ничего не помню!
Молодой мускулистый секретарь помогает Грандалю надеть его пальто с такой осторожностью, будто тот сделан из стекла. Литературный агент повернулся ко мне.
— Не хотите ли позвонить вниз, Питер? Скажите им, что герр Андерс Грандаль собирается уйти и желает, чтобы лифт подождал его.
Я мгновение колебался, затем снял трубку и передал сообщение портье, готовый услышать невесть какие нелестные реплики. Но дежурный не замедлил ответить:
— Да, конечно. Лифт для герра Грандаля.
Послушать его, так можно подумать, что мы готовим транспорт с национальным достоянием. Что, если хорошенько поразмыслить, не столь далеко от истины.