— Забавно, — шепчет она. — Ты — первый мужчина, что ни разу с первого мига нашего знакомства не бросил ни единого взгляда на мою грудь.
— Прошу ответить на мой вопрос, Мадам. Мне стоит… беспокоиться по тому поводу, что новая графиня Вам не по нраву?
Красноволосая женщина облизывает губы.
— Как бы сильно я ненавидела Элеонор… я никогда не сделаю ничего такого, что принесло бы вред нашему графу.
— Я считаю, что дело не в ненависти.
— Правда? Не в ней?
— Нет.
— А в чем же тогда?
— Быть может, ревность? — он понимает, что прав. Видит это по ее лицу.
— Думаешь, ты один тут такой наблюдательный? — улыбается она. — Я прекрасно поняла еще в том морге, что никогда не смогу тебя соблазнить. И Элеонор не сможет. И даже Эльрикель. Сделать тебя защитником графини — очень точный ход со стороны Маркуса. Не знаю, понял ли он твою натуру, но я…
И она касается кончиком ноготка его носа.
— Я, как ты, Карлейн, пойду даже на смерть, чтобы спасти его, если это когда-нибудь потребуется. У нас ведь… даже причина одна и та же?
Его глаз слегка дернулся, но виду он не подал.
— Ты мне нравишься, Карлейн. Очень. Но не становись моим врагом — не надо.
И Мадам уходит в свои покои, в одну из комнат, что отведена исключительно для нее. Она ночует в ней очень редко. По нескольким причинам. Но с этого дня, как она верно догадывается, будет ночевать здесь чаще.
***
Бросая Элеонор на кровать, Маркус тут же рвет на себе свои одежды. И уже через мгновение разрывает и ткань ее безупречного желтого платья.
— Если бы ты знала, как сильно я хотел сделать это! Весь ужин только и ждал его окончания!
Элеонор смеется и тяжело дышит, ощущая, как плавно спускаются вниз его губы.
— Так! Ну-ка стой! — и она отрывает его от себя, поднимает его лицо вверх, садится. — Я уже не та шалава, что была согласна быть частью вашего с Бруно прайда и сосать у одного, пока второй берет меня сзади.
— Я…
— И не потерплю измены, Маркус. Знаю, что ты давно не помнишь, что такое верность, но… — она поднимает руку, на которой тут же сверкнуло обручальное кольцо, — раз уж ты пошел на этот шаг, о котором я тебя совсем не просила, то прошу, чтобы все было по-настоящему. Только ты и я. С этого момента ты — единственный мужчина в моей жизни. Я тоже… хочу быть единственной. Быть может… даже смогу тебя полюбить.
— Как пожелает… моя графиня, — тихо говорит он ей, глядя в глаза.
— Смотри. Ты дал слово. Смекаешь?
Маркус улыбается.
— Изменишь мне — и я тебе член откушу. Вместе с яйцами. И съем.
— Это… жутко. И это… — он улыбается еще шире, — возбуждает.
— Тогда… — она переворачивает его на спину и стягивает вниз брюки, — если мы договорились…
Маркус запрокидывает голову назад и блаженно выдыхает, закрыв глаза.
***
— И куда же ты держишь путь теперь? — спрашивает у Освальдо его собутыльник, и зеленоглазый толстяк громко смеется.
— А куда может держать путь обычный купец, как я, под завязку закупившийся в порту Голденхэйвена?! Они оба сидела за столиком в придорожной таверне «Глазница циклопа», расположенной прямо на перекрестке. Здесь купцы могут переночевать, а с утра продолжить свой путь. То же планировал сделать и Освальдо. Но перед сном хотел залить брюхо пивом и снять шлюху. Тогда к нему и подсел этот Роджер, а теперь они разговорились.
— В Айронхолл, конечно же! Брат, даже если я оставлю половину выручки в айронхольском борделе — оно того стоит! Поверь! Одна ночь с любой местной женщиной — и ты будешь помнить ее до конца своих дней. До самого… последнего вздоха.
Роджер улыбнулся, слушая эти слова зеленоглазого толстячка. И ведь как этот торгаш был в тот момент прав. Он и правда до своего последнего вздоха будет помнить ту златовласую красотку, вытворявшую с его членом чудеса. А последний вздох ему суждено было сделать этой самой ночью…
— Счастливого пути, Освальдо! — говорит утром трактирщик, провожая постоянного гостя и махая ему рукой.
— И тебе счастливо оставаться, Джеймс! — машет рукой ему Освальдо, а затем выходит из трактира, идет к своей повозке, забирается внутрь (гораздо более умело, чем делал это прежде, как отметил сторож Билли), и берет вожжи. Бьет ими коней — и плавно покидает территорию трактира.
Внешне он практически не изменился. Все тот же толстобрюхий потный торгаш с засаленными длинноватыми волосами. Но если бы кто-нибудь из них пригляделся поближе — то точно заметил бы отличие. А все дело в глазах.