Выбрать главу

— Че…

— Я говорю — ключ. Где чертов ключ?

— Боже, пиво всегда валит меня с ног. В сумке.

Он лежал рядом, пока ее тяжелое ровное дыхание не наполнило маленькую комнатку. Бледный свет луны лег на ее лицо и тяжелую белую, как сало, грудь. Когда Фрейзер убедился, что она крепко уснула, он осторожно встал, надел туфли и оделся. Поднеся ее сумку к окну, где было светлее, отыскал ключ. Петли заскрипели, когда открывал дверь. Фрейзер замер, слушая ее дыхание.

Ключ легко повернулся в замке черного хода, и он проник в маленькую кухню. В нос ударила вонь от гниющих под линолеумом влажных досок, от отбросов, забытых по углам, смешанная с ядовитым запахом мыла в посудомоечной машине. Тонкая перегородка с единственной вращающейся дверью разделяла кухню и собственно кафе. Рассеянный свет фонаря струился с той стороны сквозь круглое окошко в двери, падая оранжевым пятном на угол старого белого холодильника. Фрейзер легонько толкнул скрипнувшую дверь и прислушался. С шоссе не доносилось ни звука. Он вошел в зал и пробрался за стойку. Оранжевый плафон горел как раз возле кассы. На кухне заурчал компрессор. Фрейзер вздрогнул и похолодел.

Он дышал часто, как собака, сердце бойко колотилось в груди, пальцы подрагивали от возбуждения. Заслышав шум приближающейся машины, он нырнул под стойку. Машина быстро пронеслась мимо, скользнув фарами у него над головой. Он выпрямился, запустил руку под кассу и нащупал плоский деревянный ящик. Дно у ящика было из тонкой, податливой фанеры. Фрейзер опустился на колени и ударил кулаком снизу. Фанера со скрипом сдвинулась вверх. Он снова прислушался. Еще две машины прошумели мимо по дороге. Затем, сунув пальцы в щель, отогнул фанеру, и в ладонь ему скользнул тяжелый пистолет в кожаной кобуре. Пошарив внутри, Фрейзер нащупал маленькую коробку. Патроны. Он достал их, вынул пистолет из кобуры, засунул ее в ящик и задвинул взломанное дно на место.

Это был пузатый револьвер с коротким стволом. Пощупав пальцем дуло, Фрейзер решил, что это тридцать восьмой, что было даже лучше, чем он ожидал. Он думал найти тридцать второй пистолет. Фрейзер поднялся, положил оружие в один карман, патроны в другой. Пригнуться еще раз его заставил грузовик, грузно кативший навстречу рассвету.

Он выбрался через кухню, закрыл дверь, отнес ключ девушке. Когда входил, дверь снова громко заскрипела.

— Кто здесь?

— Это я, Стэн, киса. Я иду к себе. Уже почти рассвело.

— А-а-а… Так мы едем сегодня, дорогой?

— Конечно.

— М-м-м. Хорошо. Я ужасно рада.

И она снова заснула.

Вернувшись к себе, он закрылся в крошечной ванной и вы тащил револьвер. Это был кольт — помятый, страшный и допотопный, из которого давно никто не стрелял. Он был как раз по его руке. Барабан полон, а в коробке еще девятнадцать патронов. Фрейзер ссыпал патроны в левый карман пиджака, а картонную коробку, разодрав на мелкие клочки, отправил в унитаз.

Потом разделся, свалил шмотки в угол, револьвер швырнул сверху и залез в жестяной душ. После девушки он чувствовал себя таким грязным, будто не мылся года два.

Донна освободилась в одиннадцать часов. Они уселись на ступеньку ее темной будки с двумя упаковками пива по шесть банок в каждой и штопором.

Он сообщил ей деловым тоном:

— У меня есть четыре сотни баксов. Я выкуплю Миранду, и мы поедем на ней вместе. Ты сказала, что Джой нашла для тебя работу в Лас-Вегасе. Это хорошо. Мы подсчитаем дорожные расходы, а потом ты отдашь мне долг из своей зарплаты. Идет?

Она поломалась только для виду. Чокнувшись с ним жестяной банкой, сказала:

— Стэн, это здорово! Представляю, какая у него будет рожа, когда он узнает, что я уезжаю!

— Значит, завтра утром — в дорогу?

— Почему бы и нет? Я могу собраться за десять минут.

— Договорились, Донна.

— Мы едем в Лас-Вегас.

Он облокотился о порог и стал щекотать ее голую руку. Она захихикала и отодвинулась.

— Стэн, не забывай, что мы с тобой партнеры по бизнесу.

Он проявил настойчивость. Добрых десять минут прошло, прежде чем он наконец обнял ее, впился в ее губы, а она крупно задрожала, с шумом дыша через нос. И еще двадцать минут, прежде чем они вломились в темную комнату, мешая друг другу, спотыкаясь, и повалились на продавленный матрас.

Акт любви нисколько не сделал ее ближе. Фрейзер был далеко от нее, парил над ней, холодный, равнодушный, жестокий, презирая ее и презирая то, что она сделала с его телом. По-другому у него не бывало. Ему казалось, что близость с женщиной оскверняет его одиночество, что это недостойная его слабость, уступка животному инстинкту. И все же это было необходимо. Ибо, только внушив ей слепую, глупую веру, лишь убедив в том, что белое — это черное, а черное — это белое, он мог ее употребить.