Закутавшись в манто и опустив капюшон на голову, она шла молча, наклоняясь вперед. Даже самому проницательному негру трудно было бы узнать в ней дочь своего господина полковника Армстронга.
Надо ли говорить, какое намерение влекло молодую девицу через лес в такую позднюю пору? Конечно, это была любовь, любовь скрытая и неодобряемая человеком, имевшим над нею власть. В эту минуту полковник Армстронг был занят делом со своими домашними: белыми и черными.
Ефраим Дарк подал ко взысканию, и полковник получил исполнительный лист. Из негров у него осталось только четыре невольника для обработки полей и полдюжины слуг, привязанность которых к господину делала их почти членами его семейства. Вот и все, чем располагал теперь разоренный плантатор.
Он думал увезти их в Техас, куда сам намеревался переселиться. На другой день был назначен отъезд. Поэтому с вечера он занимался окончательным устройством дел, необходимыми дорожными приготовлениями. Будучи занят, он не имел времени думать о дочерях, которые, впрочем, по его мнению, также должны были готовиться в дорогу. Если б в эту минуту гордому плантатору сказали, что его старшая дочь бродит по лесам, он крайне удивился бы, а если б он узнал, что она пошла на любовное свидание, он, быть может, бросив сборы, воспылал бы яростью, схватил бы пистолет и бросился бы в погоню за дочерью, которая составляла гордость его дома и его сердца, и, может быть, сделался бы виновником трагедии вроде той, которую мы описали выше.
К счастью, он ничего не знал и до такой степени погрузился в свои приготовления, что даже и не замечал отсутствия старшей дочери, тем более, что младшая, бывшая в сговоре с сестрою, находилась тут же и старалась не дать заметить ее отсутствия.
Елена Армстронг продолжала ночную экскурсию, наклоняясь вперед и останавливаясь временами, чтобы бросить беглый взгляд во все стороны.
Около полумили от усадьбы, на границе маисового поля и девственного леса стояла большая магнолия, пощаженная топором дровосека. Под этим деревом Елена назначила свидание, и в дупло этого же дерева ее наперсница Юлия положила письмо с фотографической карточкой.
Остановившись под его большими ветвями, она раскрыла манто и откинула капюшон.
Она не боялась больше ничего, негры не ходили сюда ночью, разве что иногда забредали, охотясь за двуутробкою или енотом.
Она перевела дух и успокоила сильное биение сердца. Затем она поднялась на цыпочки и опустила руку в дупло. Но ничего в нем не нашла.
— Нашел! Взял! — сказала она.
Вскоре при том же тусклом свете можно было разглядеть на лице ее легкое выражение досады, и она прошептала:
— Почему же нет ответа?
И она снова запустила руку в отверстие, и снова не нашла ничего.
— Он мог бы написать мне в нескольких словах, что придет. Он должен бы явиться сюда прежде меня; я уверена, что уже пора.
Это было не более как предположение, она могла ошибиться и обвинять напрасно. Вынув часы, она вышла на лунный свет и поднесла циферблат к глазам. Лицо ее приняло выражение огорчения и досады. Стрелка показывала десять минут сверх срока, назначенного ею в письме.
— Прошло десять минут, а его еще нет здесь, и нет ответа на мое письмо. А между тем он должен уже получить его. Юлия уверяла, что опустила его в известное отверстие. Кто же другой мог взять его? Некому. О, как он жесток. И, если он не приходит, я уйду назад.
И, закутавшись в манто, она набросила на лицо капюшон. Однако она еще колебалась и прислушивалась.
Никакие звуки, никакие шаги не прерывали ночного молчания, исключая треск сверчков и крики птиц.
Она снова посмотрела на часы; прошло еще несколько минут после назначенного для свидания срока. Елена решительно прицепила часы к поясу, досада сменилась гневом. Глаза ее сверкали. Она вышла из-под дерева, но не успела покинуть тени, как остановилась. Послышались твердые, тяжелые шаги по сухим листьям — шаги, очевидно, мужские.
— Наконец-то! — прошептала она весело.
Отчаяние, досада, грусть отлетели в одну минуту, когда она увидела его.
Но она решилась не прощать тотчас, и начала с упреков.
— А, вот и вы! Хорошо. Я удивляюсь, что вы пришли. Пословица говорит: «Лучше поздно, чем никогда». Может быть, это очень хорошо для вас, но я уже довольно пробыла здесь одна, мне уже пора, я должна пожелать вам покойной ночи.
И, проговорив эти слова, она стала оправлять капюшон вокруг головы, решившись покинуть обожаемого, который обошелся с нею так невнимательно.