— Похоже, что в Ольшинке… — прошептал Лесной Соколову. — Туда ушли сегодня двое моих людей. Неужели нарвались?.. Да, точно, горит в Ольшинке. — Лесной не отрывал взгляда от зарева.
— Но как они могли попасться? — спросил Соколов. — Кто-то, видно, сообщил немцам об их приходе.
— Да, предателей много. Нужно будет, товарищ Соколов, снова немного прочистить наш район. Они должны бы уже возвращаться, другой дороги в Августов нет. Только здесь… — Лесной не закончил фразы, прибежал запыхавшийся связной:
— Едут! Горланят свою «Хайлиге нахт…».
— Внимание! Стрелять по моему сигналу, — приказал Соколов.
Машины с трудом пробирались по снегу, их затемненные фары напоминали волчьи зрачки.
— Товарищи! Смерть фашистам!.. — Командир не успел закончить, как треск пулеметных очередей, разрывы гранат и крики раненых эсэсовцев превратили в ад эту тихую ночь сочельника.
Машины озарились блеском горящего бензина. Серые силуэты, соскакивающие с грузовиков, попадали под партизанские пули и валились в снег.
Среди немецких трупов был обнаружен человек в одном белье, с руками, связанными колючей проволокой. Это был Тыльвицкий, отец. Он был еще жив…
Партизаны отходили в лес. Стояла тихая предпраздничная ночь.
Партизанский сочельник
Место, выбранное партизанами для землянки, казалось безопасным. Этот участок назвали «дебрями». Находился он в вековой лесной чащобе, куда редко заглядывал человек. Склон возвышенности отлого спускался к болоту, на краю которого струился маленький ручеек. Густые лесные заросли между столетними деревьями затрудняли подступы к этому участку.
Часовые, выставленные далеко на лесных дорогах, временами поглядывали на зверюшек, мелькавших в лесу. По их поведению партизаны могли иногда судить о приближающейся опасности. Если зверек был чем-то встревожен — человек настораживался, вслушиваясь в лесные шорохи, напряженно всматриваясь в даль…
В декабре выпало много снега, потом наступили трескучие морозы, и деревья оделись в волшебный наряд. Свинцовые тучи, набухшие от холода, низко волочились над вершинами высоких сосен. Солнце не выглядывало уже давно.
И этот день с трескучим морозом был так же хмурым. Партизаны знали, что сегодня сочельник. Командир за несколько дней до праздника выслал дозоры далеко вокруг. Они должны были вернуться сегодня с продовольствием и со сведениями о противнике.
В землянке осталось трое. Они готовили елку. Партизан, по кличке Есён, выбрал небольшое, но ладное деревце. Его укрепили на верхних нарах — только здесь было свободное место. Наступил полдень, и партизаны каждую минуту ожидали возвращения своих.
Обычно они приходили с задания, покрытые инеем, уставшие, нагруженные оружием и продуктами. Жались к печурке, в которой потрескивал огонь, наполняя землянку ласковым теплом…
Ольшина припорошил доски стола сеном, которое специально для этого издалека принес в мешке, достал белую скатерть и накрыл стол. В землянке стало как-то просторнее и уютнее. Командир Жвирко положил на стол праздничную круглую пресную лепешку.
Елку убирали все вместе. Кто повесил шоколадку, полученную от невесты, кто — цепь из серебряной бумаги, кто — яблоко.
Жвирко ежеминутно с беспокойством поглядывал на часы. Два партизана, высланные в разведку, не возвращались. Их напрасно прождали еще около часа и решили ужинать без них.
Праздничную лепешку делил сам командир. Сегодня ему предстояло произнести праздничную речь. Он начал ее и при первых же словах поперхнулся. Боль стиснула сердце. Жвирко пересилил свою боль и распорядился подавать еду.
На стол поставили котел с борщом. Еще была рыба из озера Вигры, мясо кабана, гусь и самогон.
Сидя за праздничным столом, каждый думал о чем-то своем. Когда ужин подходил к концу, командир предложил, чтобы каждый рассказал о чем-нибудь самом дорогом из своей жизни, чтобы рассеять мрачное настроение.
— Начинай ты, Ярек, — обратился он к самому молодому партизану.
— Перед войной в Сувалках я смотрел кино, — начал Ярек несмело, и румянец заиграл на его щеках. — Показывали фильм «Роз-Мари». В картине был лес, горы, красивая долина… Вечером, при огне костров, женщина стояла на пне и пела. А над лесом разносилось эхо от ее пения. Этот эпизод я вспомнил сейчас… Это было что-то прекрасное… Совершенно незабываемое… — Рассказчик замолк.
Командир попросил второго.
— За сожженное родное гнездо, за смерть моих близких я дал клятву отомстить. Потом пошел на операцию. Убил первый раз… Я тогда сильно переживал это. Забрал его документы и снял с шеи личный знак. Он был из Гамбурга. У меня есть его адрес… Я у него в бумажнике нашел фотографию, на ней сидит он с семьей у елки. Тоже когда-то отмечал сочельник…