– Уже смотрю. Оба – по тому же адресу.
Ева свернула, потом еще раз и двинулась в сторону Бруклина.
– Будем оповещать?
– Да, по-моему, хватит им уже ждать в неведении, – ответила Ева. – И еще я думаю, они смогут дать нам образцы ДНК. Моррис же сказал, идентификация пойдет быстрее, если будут родительские мазки для сравнения.
– Да. Еще ни разу не сообщала родителям об их давно пропавшем ребенке. А ты?
– Пару раз было. Не легче, чем о только что убитом.
– На это я и не рассчитывала. Оба родителя врачи. Она акушер-гинеколог, он – педиатр. Практикуют совместно; кабинет у них по месту жительства, – читала Пибоди. – Что ж, это разумно. Брат и сестра. Брат тоже врач. Кардиолог. Там же, в Бруклине. Сестра музыкант, первая скрипка Нью-йоркского симфонического оркестра. Никаких признаков криминала. Зато масса признаков финансового благополучия. Ого! Медики нехило живут. У них еще дом в Тринидаде и в Хэмптонсе. У каждого – первый и единственный брак, уже тридцать четыре года. Все свидетельствует о благополучии, стабильности и успехе.
– Если не считать погибшей дочери.
– Да уж… – Пибоди вздохнула. – Единственный изъян.
Дом тоже говорил о благополучии, стабильности и успехе. Он стоял на углу улицы, в ряд со старинными и элегантными таунхаусами. Ева предположила, что в какой-то момент Пенброки расширились за счет соседнего таунхауса и у них получилось большое жилье, где свободно разместилась семья с двумя детьми и кабинет для приема пациентов.
В трех высоких фасадных окнах была видна рождественская елка. В голове мелькнуло: ведь только что День благодарения миновал, а уже следующий праздник на носу.
Черт! Надо же по магазинам пробежаться, подарки-то…
Вдвоем с Пибоди они поднялись по чистым кирпичным ступеням и позвонили в дверь. Не прошло и нескольких секунд, как им открыли.
– Фрэнк, я не имел в виду, что ты… Ой, простите, я решил, что это сосед.
На мужчине были спортивные бриджи и майка без рукавов, и вся его мощная фигура блестела от пота. Смуглая кожа, карие глаза. Он переводил вопросительный взгляд с Евы на Пибоди и обратно, почесывая коротко стриженную макушку.
– Могу я вам чем-нибудь помочь?
– Сэмюэл Пенброк? – спросила Ева.
– Да. Прошу меня извинить, я прямо с тренажера. – Переброшенным через шею полотенцем он отер пот со щеки.
– Я лейтенант Даллас, а это детектив Пибоди. – Ева достала значок. – Управление полиции и безопасности Нью-Йорка. Мы можем войти, доктор Пенброк?
Она заметила, как переменилось его лицо. Глаза. Как вежливое любопытство сменилось душераздирающим сплавом надежды и горя.
– Линь? Вы по поводу Линь?
– Будет лучше, если мы войдем.
Он неуверенно попятился. Надежда умерла.
– Она мертва.
Ева вступила в широкую, дышащую гостеприимством прихожую, в которой витал аромат ярко-красных лилий, стоявших в вазе на тумбе. Пибоди притворила дверь.
– У нас появилась кое-какая информация и кое-какие вопросы. Мы можем пройти и где-нибудь присесть?
– Вы только скажите: это Линь?
– Да, сэр, мы здесь по поводу Линь.
– Моя жена… – У него перехватило дыхание. – Она еще в тренажерной. Я хочу, чтобы вы… Она должна… – Он медленно подошел к селектору. – Тьен! Тьен, к нам пришли. Тебе надо выйти.
Прошло какое-то время, прежде чем ответил женский голос. В нем слышалось легкое раздражение:
– Сэм, я не закончила медитацию! Десять минут, и…
Он оборвал жену.
– Пожалуйста, выйди прямо сейчас. – Он повернул направо, туда, где перед окном стояла большая нарядная ель. – Сюда, пожалуйста. Давайте присядем. Моя жена… то есть… У нас сегодня выходной. Мы берем выходные одновременно.
Он бросил взгляд на большой рояль, на расставленные на нем семейные фотографии. Среди них был и снимок Линь, который они когда-то принесли в полицию вместе с заявлением о пропаже.
– Моя семья, – начал он, но Пибоди взяла его под локоть и усадила в объемистое кресло.
– У вас чудесная семья, доктор Пенброк. Это ваши внуки?
– Да, у нас их двое. Мальчик – ему сейчас четыре. И девчушка, всего два годика.
– Наверное, с нетерпением ждут Рождества?
– Да, конечно. Ждут не дождутся. Они… Тьен!
Она была миниатюрная, как и дочь, и элегантная, при этом в ней чувствовалась та же гибкость, которая угадывалась в дочери.
У матери была короткая стрижка – как та, что Элси придумала для Линь. Глаза, глубокого зеленого цвета, составлявшие неотразимое сочетание с золотистой кожей, еще хранили выражение легкого недовольства, несмотря на то что в комнату она вошла с вежливой улыбкой.