«биржи, кабинеты держав, господствующие классы и печать Европы приветствовали плебисцит как блестящую победу французского императора над французским рабочим классом» (Воззвание Генерального Совета о франко-прусской войне от 23 июля 1870 года[164]).
Несколько недель спустя после плебисцита, когда бонапартистская пресса начала разжигать во французском народе воинственный пыл, парижские члены Интернационала, невзирая на правительственные преследования, выпустили 12 июля свое обращение «К рабочим всех наций», в котором клеймили затевавшуюся войну как «преступное безумие», а «своим братьям в Германии» говорили:
«Вражда между нами имела бы единственным последствием полное торжество деспотизма по обеим сторонам Рейна»; «Мы, члены Международного Товарищества Рабочих», — заявляли они, — «не признаем никаких государственных границ»[165].
Этот призыв встретил восторженный отклик в Германии, и поэтому Генеральный Совет мог с полным правом утверждать:
«В то время как официальная Франция и официальная Германия бросаются в братоубийственную борьбу, французские и немецкие рабочие посылают друг другу вести мира и дружбы. Уже один этот великий факт, не имеющий себе равного в истории… показывает, что в противоположность старому обществу с его экономической нищетой и политическим безумием нарождается новое общество, международным принципом которого будет — мир, ибо у каждого народа будет один и тот же властелин — труд!
Провозвестником этого нового общества является Международное Товарищество Рабочих» (воззвание от 23 июля 1870 года).
Вплоть до провозглашения республики члены Парижского федерального совета находились в тюрьме. Остальных же членов Товарищества ежедневно поносили перед толпой как предателей, оплачиваемых Пруссией.
Когда капитуляцией при Седане Вторая империя закончилась, так же как она и началась — пародией, франко-прусская война вступила во вторую свою стадию. Она превратилась в войну против французского народа. После всех неоднократных торжественных заявлений о том, что она взялась за оружие с единственной целью — отразить иностранную агрессию, Пруссия теперь сбросила маску и провозгласила завоевательную войну. С этого момента она вынуждена была бороться не только против республики во Франции, но одновременно и против Интернационала в Германии. Ход этой борьбы мы здесь можем изложить только в общих чертах.
Немедленно после объявления войны большая часть территории Северогерманского союза (Ганновер, Ольденбург, Бремен, Гамбург, Брауншвейг, Шлезвиг-Гольштейн, Мекленбург, Померания и провинция Пруссия) была объявлена на осадном положении и отдана на произвол генерала Фогель фон Фалькенштейна. Это осадное положение, объявленное как мера обороны от грозящего иностранного вторжения, тотчас же превратилось в войну против немецких членов Интернационала.
На другой же день после провозглашения республики в Париже, брауншвейгский Центральный комитет немецкой Социал-демократической рабочей партии, являющейся — с учетом местных законов страны — секцией Интернационала, обратился (5 сентября) с воззванием, призывавшим рабочий класс сопротивляться всеми имеющимися в его распоряжении средствами расчленению Франции, требовать почетного для нее мира и агитировать за признание Французской республики[166]. Воззвание осуждало намеченную аннексию Эльзаса и Лотарингии как преступление, результатом которого будет превращение всей Германии в прусскую казарму и возведение войны в степень постоянной европейской институции. 9 сентября Фогель фон Фалькенштейн приказал арестовать членов брауншвейгского Комитета и отправить их в кандалах за 600 миль в прусскую крепость Лётцен, расположенную на русской границе, где гнусное обращение с ними должно было явиться ярким контрастом с демонстративным чествованием царственного гостя в Вильгельмсхёэ[167] . Так как, несмотря на аресты, высылку рабочих из одного германского государства в другое, запрещение пролетарской печати, военные репрессии и всевозможные придирки полиции, авангард германского рабочего класса действовал в духе Интернационала и в соответствии с брауншвейгским манифестом, Фогель фон Фалькенштейн указом от 21 сентября [1870 года. Ред.] запретил всякие собрания социал-демократической партии. Это запрещение было отменено другим указом от 5 октября, в котором он хитроумно предписывал полицейским шпионам
«доносить ему лично обо всех лицах, которые своими открытыми выступлениями будут поощрять Францию в ее сопротивлении предложенным Германией условиям мира, чтобы он мог обезвредить этих людей на все время, пока будет продолжаться война».
Предоставив заботы о войне за пределами страны Мольтке, прусский король постарался придать новый оборот войне внутри страны. В соответствии с его личным приказом от 17 октября Фогель фон Фалькенштейн должен был отправить своих лётценских узников в распоряжение брауншвейгского окружного суда, которому, в свою очередь, надлежало или найти юридические основания для их заключения или же вернуть их под надежную охрану грозного генерала.
Примеру Фогель фон Фалькенштейна последовали, разумеется, во всей Германии, в то время как Бисмарк в дипломатическом циркуляре издевательски выступил перед лицом Европы как исполненный благородного негодования защитник свободы слова, свободы печати и свободы собраний для партии сторонников мира во Франции. Именно в то самое время, когда он требовал для Франции свободно избранного Национального собрания, в самой Германии он приказал посадить в тюрьму Бебеля и Либкнехта за то, что они выступали против него в германском парламенте от имени Интернационала, и чтобы убрать их с дороги во время предстоявших всеобщих выборов[168].
Его господин, Вильгельм-Завоеватель, поддержал его, послав из Версаля приказ, в котором продлевался срок осадного положения, то есть отмены всех гражданских законов на весь период выборов. А фактически король разрешил снять осадное положение в Германии лишь через два месяца после заключения мира с Францией. Упорство, с которым он настаивал на военном положении внутри страны, и его многократное личное вмешательство в дела его собственных германских пленников, свидетельствуют об ужасе, испытываемом им — среди грома победоносного оружия и неистовых криков одобрения всей германской буржуазии — перед растущей партией пролетариата. Это была невольная дань, которую материальное насилие отдавало моральной силе.
Если война против Интернационала первое время была локализована сначала во Франции — со дня плебисцита до падения империи, затем в Германии — в течение всей борьбы республики против Пруссии, то со дня провозглашения Парижской Коммуны и после ее падения эта война стала повсеместной.
6 июня 1871 г. Жюль Фавр выпустил свой циркуляр к иностранным державам, требуя выдачи эмигрантов [В листовке и в газете «Volksstaat» вместо слова «эмигрантов» напечатано: «членов». Ред.] Коммуны как уголовных преступников и призывая к всеобщему крестовому походу против Интернационала — врага семьи, религии, порядка и собственности, столь достойно представленных в лице самого Фавра[169]. Австрия и Венгрия сразу же последовали этому призыву. 13 июня был совершен разбойничий набег на предполагаемых вождей Рабочего союза в Пеште; их бумаги были конфискованы, а сами они арестованы и отданы под суд по обвинению в государственном измене[170]. Некоторые делегаты венской секции Интернационала, оказавшиеся в это время в Пеште, были отправлены в Вену для принятия против них таких же мер. Бёйст потребовал и получил от своего парламента дополнительное ассигнование в 30000 фунтов стерлингов
«для расходов на политическую информацию, которая сделалась более необходимой, чем когда-либо раньше, вследствие опасного распространения Интернационала по всей Европе».
С этого времени в Австрии и Венгрии установилось настоящее господство террора против рабочего класса. Даже в последней предсмертной агонии австрийское правительство все еще судорожно цепляется за свою старую привилегию разыгрывать роль Дон-Кихота европейской реакции.
Через несколько недель после появления циркуляра Жюля Фавра Дюфор предложил своей помещичьей палате проект, ныне получивший силу закона, который карает как преступление простой факт принадлежности к Международному Товариществу Рабочих или признания его принципов. Выступая в качестве свидетеля перед комиссией помещичьей палаты по законопроекту Дюфора, Тьер хвастался, что этот закон — порождение его собственной изобретательности, что именно он, якобы, первый открыл эту надежную панацею — расправляться с Интернационалом так, как испанская инквизиция расправлялась с еретиками. Но даже и в этом пункте он не может претендовать на оригинальность. Задолго до его назначения на должность спасителя общества эта истинная юридическая теория, которую правящий класс применяет к членам Интернационала, была сформулирована венскими судами.