Начальник жандармерии и шеф охранки — долговязый, костлявый Люде — ахнул, увидев надпись: «Российская социал-демократическая партия», а внизу: «Борисоглебская группа социал-демократов».
Управлял железнодорожными мастерскими главный инженер Кожухов, известный своей склонностью «шалить руками», любовью к взяткам и к густой, как дремучий лес, матерщине. При помощи этих древних средств Кожухов управлял мастерскими, а начальник депо Петрашевский днями просиживал с лупой над марками, менялся ими с гимназистами, покупал и жульничал. Отрывался он от этого увлекательного занятия для встречи редких высокопоставленных гостей и еще более редких инспекторских налетов в депо, где две тысячи рабочих задыхались от угара и простужались от сквозняков.
Воронин, в цехе которого работал Листрат, слыл среди мастеровых «своим человеком». Он был молод, горяч, сыпал шуточками-прибауточками в адрес начальства и порядков в депо. Главного инженера Кожухова смертельно ненавидел за глумление над рабочими. Кожухов знал о чувствах Воронина, но прогнать его не мог: Воронин считался очень хорошим мастером, цех держал в строгости, рабочие уважали его за справедливость.
Никто не догадывался, что Воронин входил в Борисоглебскую группу социал-демократов, где в единственном числе представлял рабочий класс города. В те времена группой социал-демократов заправляли интеллигенты: телеграфист со станции, два гимназиста, страховой инспектор и старичок статистик.
Воронин дружил с мастером кузнечного цеха Полтавским. Они частенько выпивали и веселились иной раз ночи напролет.
Листрат, снимавший угол в том же доме, где квартировал Воронин, с завистью слушал звон стаканов, наполненных «высочайше утвержденной». Впрочем, пьяным никто Воронина не видел.
Потом Листрат заметил, что гулянки участились. Прибавилось и выпивающих. Воронин бренчал на мандолине, пел песни, то и дело за стеной раздавался звон стаканов и пьяный смех…
Листрат не знал, да и не мог знать, что пьянки были сущей комедией. В бутылки наливалась вода, бренчал стаканами Полтавский, песни пел Воронин, а остальные сидели в погребе и на первобытной «технике» печатали социал-демократические листовки.
Однажды утром в депо была обнаружена прокламация Борисоглебской группы социал-демократической рабочей партии.
«Долой Кожухова! Увеличить плату. Следуйте примеру ростовских товарищей. Бастуем!»
Котельщики, прочитав листовки, где были изложены требования начальству, бросили работу и устремились в другие цехи поднимать народ, на что им особенных усилий потратить не пришлось. Люди были настолько налиты яростью, особенно против Кожухова, что через час к забастовке примкнули все поголовно.
В котельном остался один Листрат. Он работал в дальнем углу, посвистывая и думая о некоей Анютке, которая сегодня вечером назначила ему свидание. Вдруг на его плечо легла тяжелая рука мастера.
— Это что такое, Бетин? — спросил сердито Воронин. — Почему воротишь рыло от общего дела?
Листрат ничего не понял и стоял, выпучив глаза.
— Ну?! — прикрикнул Воронин.
— Чего «ну»? — огрызнулся Листрат, вытирая лицо грязным фартуком. — Я работаю, чего это вы?
— Эка дурень! «Работаю»! — загремел Воронин. — Товарищи бастуют, а ты работать? Выслужиться желаешь?
— Это, то ись, чего? — Листрат делал вид, будто ровнешенько ничего не понимает.
— Тю, деревенщина! — ужаснулся Воронин. — Да ты что, не знаешь, что такое забастовка?
— То ись, Евгений Иванович, ну, провалиться мне на этом месте. Работал себе… С девками не шатался цельную неделю. Это только нынче Анютка… Да и то сама навязалась, — бубнил Листрат, притворяясь дурачком.
Воронин тупо уставился на Листрата.
— Ну, мой грех, — сказал он добродушно, — мой, прости! Право, не знал, что ты такая необразовщина. Ладно, айда на улицу, там узнаешь, что к чему.
Листрат, усмехнувшись про себя, бросил молот и побрел за мастером.
Двор был безлюден. Рабочие бушевали за оградой мастерских.
Мастер кузнечного цеха Полтавский стоял на скамейке у калитки и читал требования. Первым делом повысить плату с семидесяти копеек до восьмидесяти в день.
Листрату это понравилось — лишний гривенник, ха! Гривенника всегда не хватало в его кармане: «Матери надо послать? Надо. Заплатить за угол и постирушку надо? Надо. А жратва? А медные колечки Анюткам и Катюшам! А выпить хотя бы в воскресенье? Нет, это подходяще, — размышлял Листрат, слушая Полтавского. — Насчет вежливости тоже верно, а то этот сукин сын Кожухов начнет крыть матом, да хлесть, хлесть по уху, забудешь, как родную мать звали».