Начало "перестройки" в СССР Солженицын публично никак не комментировал. Мы видим по его литературному дневнику, который начал публиковаться только в 1999 году, что писатель внимательно следил за событиями в стране и за судьбой советских политзаключенных. О Горбачеве он писал в своих заметках с явной неприязнью, но к начавшемуся в конце 1986 года освобождению диссидентов из тюрем, лагерей и ссылки Солженицын отнесся как к важному событию, которое и ему давало надежду на возвращение. Однако в печати или в своих публичных выступлениях писатель ничего не говорил о положении дел в
73
СССР с 1980 до 1988 года. Свое многолетнее молчание Солженицын нарушал только тогда, когда нужно было комментировать начавшие выходить первые Узлы "Красного колеса". Русские издания этих первых Узлов выходили в свет практически незамеченными. Но и на английское, немецкое и французское издания "Августа Четырнадцатого" рецензии были редкими и очень сдержанными, хотя это был несомненно лучший том всей эпопеи. И рецензентов, и читателей просто отпугивал большой объем романа с размытым сюжетом и множеством действующих лиц. "Это, конечно, не развлекательное чтиво для летнего отдыха, - писал Пол Грей в журнале "Тайм". - Тех, кто каждое лето испытывает угрызения совести из-за того, что они не могут одолеть "Войну и мир", приведет в ужас перспектива чтения "Августа Четырнадцатого" - веши, безусловно, трудной и требующей от читателя большого напряжения"8. На Западе издается немало книг по истории, которые читаются как занимательные романы. Трудно было рассчитывать поэтому, что западный читатель одолеет нелегкое для восприятия, но обширное "повествование в отмеренных сроках".
Читать роман уже тогда было трудно. Почти 200 страниц текста отводилось под описание разного рода войсковых передвижений русских и немецких войск по Восточной Пруссии. Все читатели просто пропускали этот массив. Но многие главы были интересны, хотя и не приковывали внимание, как это было при чтении романов "Раковый корпус" и "В круге первом". Рецензии на Узел № 2 "Октябрь Шестнадцатого" были еще более редкими и критичными. "Когда я начинал читать этот роман, - писал в 1989 году один из немецких рецензентов, - была весна, и листья в моем саду только зазеленели. Но когда я закрывал его последние страницы, была поздняя осень, и листья в моем саду уже опали". Это была не лучшая рекомендация для потенциальных читателей. Узел III - "Март Семнадцатого" начал издаваться на русском языке только в самом конце 80-х годов, эта книга комментировалась и рецензировалась пока лишь в эмигрантских изданиях.
Солженицын и перестройка
В 1985-1986 гг. Солженицын не давал никаких интервью и не сделал ни одного публичного заявления. В 1987 году Солженицын согласился дать только одно интервью - по просьбе владель
74
ца журнала "Шпигель" Рудольфа Аугштейна. При этом речь шла только о проблемах российской истории, а не о "перестройке". Писатель молчал затем еще около двух лет, и только в мае 1989 года он согласился на беседу с журналистом "Тайм" Дэвидом Эйкманом. Речь шла опять-таки о романах из эпопеи "Красное колесо". Уже прощаясь с писателем, Д. Эйкман спросил: "В СССР происходят такие громадные события, они происходят и во всем коммунистическом мире. Немного удивительно, что вы не высказываетесь о них. Почему вы не комментируете никак и события, которые происходили в Америке в последние десять лет?". Солженицын ответил, что в Америке, как он понял, никто не хочет прислушиваться к его критике. Зачем же ему тратить свое время, "для меня драгоценное, если моей критики никто не спрашивает. Решил: хватит, отныне занимаюсь только своей прямой художественной работой". Потом я перестал говорить и о России. "Я замолчал еще в 1983 году, когда переменами никакими не пахло. А позже начались перемены. И мне предстояло что же? Прервать свою работу и начать выступать как политический комментатор, притом издалека? Но события на моей родине меняются сейчас очень часто. Скажешь один раз - нужно сказать и другой, и третий, и четвертый, т. е. комментировать по ходу того, что происходит. А я должен кончить свою работу, меня погоняет возраст, мне же больше семидесяти лет"9. В 1988-1989 гг. в США приезжало немало "прорабов перестройки", и некоторые из них хотели встретиться с Солженицыным. Но все они получали отказ. Солженицын даже перестал подходить к телефону, и можно было поговорить только с его женой, которая выполняла также обязанности его секретаря. На дверях почты в Кавендише висело объявление: "Адрес Солженицына не даем, дорогу к дому не показываем". Один настырный западный журналист, получив задание редакции - написать очерк о жизни великого писателя, нанял вертолет и несколько часов летал над имением Солженицына близ Кавендиша, делая фотографии и записывая передвижения всех членов семьи.
Молчание Солженицына и его нежелание высказываться о делах в СССР привело к тому, что и в нашей стране быстрое развитие гласности и относительной свободы слова и печати привело к появлению новых имен и авторитетов. О Солженицыне начали просто забывать, а многие из молодых его никогда не читали. В кругах интеллигенции бурно обсуждался фильм Тенгиза Абуладзе "Покаяние", роман Анатолия Рыбакова "Дети Арбата",
75
роман Владимира Дудинцева "Белые одежды", публицистика "Огонька", "Московских новостей", "Литературной газеты", но не забытые уже тексты "Самиздата" и недоступные для большинства книги "Тамиздата". Тот не слишком длительный взрыв интеллектуальной и политической активности, который происходил в стране в 1988-1989 годах, происходил без упоминания имени Солженицына.
Вообще, включение недавних диссидентов в активную политическую жизнь страны происходило с трудом - на это было много причин. Власти еще не доверяли диссидентам: - их требования казались слишком радикальными. Но и диссиденты еще не доверяли властям; здесь было немало людей, которые еще совсем недавно участвовали в репрессиях и в публичном поношении диссидентов. Поэтому на первый план в 1988-1989 гг. выходили те люди, которых Евгений Примаков позднее называл "диссидентами в системе". Это были относительно либеральные работники из партийных органов, из литературных союзов и других творческих объединений, и из печати. Из этой среды и вышли все первые "прорабы перестройки" и проводники "гласности". К возможной публикации книг Солженицына эти люди относились с большими сомнениями и осторожностью - не опрокинуть бы все еще хилую лодку "перестройки".
Первый громко прозвучавший голос принадлежал газете "Книжное обозрение" - не самой известной и влиятельной среди советских газет. 8 августа 1988 года газета опубликовала на своих страницах большое письмо Елены Чуковской, внучки Корнея Чуковского - о близости всей семьи Чуковских и семьи Солженицына было известно - "Вернуть Солженицыну гражданство СССР". "Пора прекратить, - заключала свое письмо Елена Чуковская, - затянувшуюся распрю с замечательным сыном России, офицером Советской армии, кавалером боевых орденов, узником сталинских лагерей, рязанским учителем, всемирно-знаменитым русским писателем Александром Солженицыным и задуматься над примером его поучительной жизни и над его книгами". В последующих номерах газета привела отклики читателей, большинство которых поддержало Е. Чуковскую, но были и такие, кто решительно возражал против возвращения писателя. Но немало было и таких, кто писал, что ничего не знает о Солженицыне. Даже сама газета в редакционном комментарии писала, что ее читатели все больше и больше интересуются