Выбрать главу

Самая высокая гора, главная из гор – Центр мира и Дорога на небо. Отметьте: центр, как правило, всегда дорога вверх. Именно поэтому поиск центра снящегося пространства и вход в него приводит на новые уровни сна. В дни трудные, гонимому Бисмарку приснился замечательный сон, сон, укрепивший его веру в себя и собственное предназначение. Ему снилось, что едет он на лошади меж скал, которые становятся всё выше, а теснина, в которой пролегает путь, – всё Уже… И вот впереди вовсе нет пути… В этот миг он изо всех сил ударяет хлыстом по скалам и те расступаются, он оказывается на вершине гор, а внизу простираются долины… Сон этот приснился перед тем, как он стал канцлером.

Образ многоэтажного здания – синоним горы. Это тоже путь вверх, но это также и плененность яви. Сложный образ, где лестницы ведут, но стены ограничивают. Образ, воплощающий социальность со всеми ее нормами, запретами, надеждами, ценностями. Гора, став зданием, уже не может привести на небо, можно лишь «продвинуться вверх по социальной лестнице».

Сон «А»: поднимаюсь по лестнице, слева – стена, справа, за перилами, – ничто (не пустота, а просто нет ничего). Мне преграждает путь дерево. Пытаюсь обойти его, протиснуться – не получается. Здесь – тема границ и путей в чистом виде. «А» и прежде снились здания, так что мотив лестницы как пути вверх для него органичен. Дерево, соединяющее нижний и верхний миры, архетип Пути, здесь оказывается преградой, границей, вступающей в противоречие с лестницей как единственно возможным путем.

Следует отметить, что любая магическая инициация сводится к переходу некоторой черты, границы. Более того, любая инициация является магической процедурой, будь то инициация взросления в племенах, надуманный ритуал в военкоматах или религиозные обряды ключевым моментом имеет некий переход, так или иначе связанное с дорогой, на которую становится посвящаемый.

Стена – граница, которая, как кажется, единственная из всех не может стать путем. Реку можно пересечь и по реке можно плыть. Стена же более однозначна. Открыв принцип границы и взяв за образец ее фундаментальный вариант – землю, человек создал стену – границу в чистом виде. «Поставить к стенке» – выражение всем понятное и закрепившееся в языке не случайно. «За мужем, как за каменной стеной» – не что иное, как страх взять на себя ответственность за свою жизнь. Абсолютная граница – смерть. Стена – не событие. Препятствие, предел, конец пути. Берег – тоже своего рода стена. Берега делают реку, но что ей до них? Ее событие – течение. Оно знает перемены, но не знает конца. Дороги ведут к дверям, но не к стенам.

«Я есть дверь» – говорит пришедшая в мир сна Реальность. Усовершенствовав стену изобретением двери, человек создал символ выхода, преодоления смерти, иного мира. Дверь не просто проход в стене, это стена, которая может стать своей противоположностью. Это и путь, и преграда. Если путь – то не для всех, и потому символ всегда подразумевает некоторую избранность. Если преграда – то не всегда. Отдельного исследования достоин нарисованный очаг (но дверь) папы Карло.

Двери, картины, окна – наш мир снов единственный, где их так много. Видеть что-либо значит видеть на своей территории или, в крайнем случае, на ее границе. Различие лишь в расстоянии. Видимое небо не запредельно миру, оно лишь ограничивает его. А вот мир за окном – это здесь, рядом, можно выйти. Окно как бы подразумевает дверь, но порождает свой символический ряд. Интересной его разновидностью оказалось зеркало – дверь в иной мир, который рядом и недоступен; это – излюбленный атрибут «колдунов».

Зеркало и часы. Казалось бы, сходства между ними нет. Но оно есть. В старину на циферблатах писали на латинице: «Все ранят, последний убивает». Каждый час жизни наносит невидимую рану. Последний час жизни – это час смерти. Глядя в зеркало, мы видим, что время неумолимо.

В доме умершего, с незапамятных времен, закрывают зеркала – это архаика, а новые варианты видимого и недоступного порождают и новые феномены. Теперь уже не представляется возможным точно определить, в какой мере появление телевизионного экрана изменило коллективное бессознательное. Но современные визионеры много реже говорят о дверях и окнах, чем об экранах. Сновидцы похожи на телезрителей. Многие сны стали похожи на фильмы. Часто можно услышать: «Я сегодня посмотрел такой интересный сон… Там одна банда у другой здание отвоевывала». Спрашиваю: А ты где был? «А меня как-то не было». Это и есть эффект телевизора. Сновиденческое «я» становится «экраном» образов, на которые расщепляется личность. Все на экране – разные «я», и в тоже время «меня как-то нет».