– А куда бежать? – спросил Фриар.
– На этот пустырь, – крикнул Митон, раздирая руки о колючки живой изгороди, под которой удобно расположился незнакомец.
– На этот пустырь? – переспросил Фриар. – Это легче сказать, чем сделать, мэтр Митон. Никакого отверстия в изгороди я что-то не вижу, а вы вряд ли рассчитываете перелезть через нее, – она будет повыше меня.
– Попробую, – сказал Митон, – попробую.
И он удвоил свои старания.
– Поосторожнее, добрая женщина! – вскричал Фриар отчаянным голосом человека, окончательно теряющего голову. – Ваш осел наступает мне на пятки. Уф! господин всадник, осторожнее, ваша лошадь нас раздавит. Черт побери, друг возчик, ваша оглобля переломает мне ребра.
Пока мэтр Митон цеплялся за ветви изгороди, чтобы перебраться через нее, а кум Фриар тщетно искал какого-нибудь отверстия, чтобы проскользнуть низом, незнакомец поднялся, раздвинул просто-напросто циркулем свои длинные ноги и одним движением, словно всадник, прыгающий в седло, перемахнул через изгородь, да так, что ни одна ветка не задела его штанов.
Мэтр Митон последовал его примеру, порвав штаны в трех местах. Но с кумом Фриаром дело обстояло хуже: он не мог перебраться ни верхом, ни низом и, подвергаясь все большей опасности быть раздавленным напором толпы, испускал раздирающие вопли. Тогда незнакомец протянул свою длинную руку, схватил Фриара сразу за гофрированный воротник и за ворот куртки и, приподняв, перенес его на ту сторону изгороди, как малого ребенка.
– Ого-го! – вскричал мэтр Митон в восторге от этого зрелища, следя глазами за вознесением и нисхождением своего друга мэтра Фриара. – Вы похожи на вывеску «Большого Авессалома»!
– Уф! – выдохнул из себя Фриар, ступив на твердую землю, – на что бы я там ни был похож, но наконец-то мне удалось перебраться через изгородь, и лишь благодаря этому господину.
Затем, вытянувшись во весь рост, чтобы разглядеть незнакомца, которому он доходил только до груди, мэтр Фриар продолжал:
– Век бога за вас молить буду! Сударь, вы истинный Геркулес, честное слово, это так же верно, как то, что я зовусь Жан Фриар. Скажи же мне свое имя, сударь, имя моего спасителя, моего.., друга!
Это последнее слово добряк произнес со всем пылом глубоко благородного сердца.
– Меня зовут Брике, сударь, – ответил незнакомец, – Робер Брике, к вашим услугам.
– Вы уж, смею сказать, мне здорово услужили, господин Робер Брике. Жена благословлять вас будет. Но кстати, бедная моя женушка! О боже мой, боже мой, ее задавят в этой толпе. Ах, проклятые швейцарцы, они только и годны на то, чтобы давить людей!
Не успел кум Фриар произнести эти последние слова, как ощутил на своем плече чью-то руку, тяжелую, как рука каменной статуи.
Он обернулся, чтобы взглянуть на нахала, разрешившего себе подобную вольность.
То был швейцарец.
– Фы хотите, чтоп фам расмосшили череп, трушок? – произнес богатырского сложения солдат.
– Ax, мы окружены! – вскричал Фриар.
– Спасайся, кто может! – подхватил Митон.
Оба они, будучи уже по ту сторону изгороди, где ничто не преграждало им дороги, пустились наутек, сопровождаемые насмешливым взглядом и беззвучным смехом длиннорукого и длинноногого незнакомца. Потеряв их из виду, он подошел к швейцарцу, которого поставили тут в качестве дозорного.
– Рука у вас мощная, приятель, не так ли?
– Ну та, сударь, не слапа, не слапа.
– Тем лучше, сейчас это важно, особенно если правда, что идут лотарингцы.
– Они не идут.
– Нет?
– Совсем нет.
– Там зачем же было запирать ворота? Я не понимаю.
– Та фам и не нужно понимать, – ответил швейцарец, расхохотавшись над собственной шуткой.
– Прафильно, труг, ошень прафильно, – сказал Робер Брике, – спасибо.
И Робер Брике отошел от швейцарца и приблизился к другой кучке людей, а достойный гельвет, перестав смеяться, пробормотал:
– Bei Gott ich glaube, er spottet meiner. Was ist das fur ein Mann, der sich eriaubt, einen Schweizer seiner koniglichen Majestat auszulachen? – Что в переводе означает: «Клянусь богом! Кажется, он надо мною смеялся! Что за человек, осмелившийся насмехаться над швейцарцем его королевского величества?»
Глава 2.
ЧТО ПРОИСХОДИЛО У СЕНТ-АНТУАНСКИХ ВОРОТ
Одну из собравшихся здесь групп составляло довольно значительное количество горожан, оставшихся вне городских стен после того, как ворота были неожиданно заперты. Люди эти столпились возле четырех или пяти всадников весьма воинственного вида, которых, видимо, очень не устраивало, что ворота были на запоре, ибо они изо всех сил орали:
– Ворота! Ворота!
Крики эти, с еще большей яростью подхваченные всеми присутствующими, производили адский шум.
Робер Брике подошел к этим горожанам и принялся кричать громче всех прочих:
– Ворота! Ворота!
В конце концов один из всадников, восхищенный мощью его голоса, обернулся к нему, поклонился и сказал:
– Ну не позор ли, сударь, что среди бела дня закрывают городские ворота, словно Париж осадили испанцы или англичане?
Робер Брике внимательно посмотрел на заговорившего с ним человека лет сорока – сорока пяти. Человек этот вдобавок являлся, по-видимому, начальником трех-четырех окружавших его всадников.
Робер Брике, надо полагать, оказался удовлетворен осмотром, ибо он, в свою очередь, поклонился и ответил:
– Ах, сударь, вы правы, десять, двадцать раз правы. Но, – добавил он, – не хочу проявлять излишнего любопытства, однако все же осмелюсь спросить вас, по какой, на ваш взгляд, причине принята подобная мера?
– Да, ей-богу же, – произнес кто-то из присутствующих, – они боятся, чтобы не скушали ихнего Сальседа.
– К черту! – раздался чей-то голос, – еда довольно паршивая!
Робер Брике обернулся в ту сторону, откуда послышался этот голос с акцентом, выдававшим несомненнейшего гасконца, и увидел молодого человека двадцати – двадцати пяти лет, опиравшегося рукой на круп лошади того, кто показался ему начальником.
Молодой человек был без шляпы, несомненно, он потерял ее в суматохе.
Мэтр Брике был по всем данным отличным наблюдателем, но вообще он ни в кого не вглядывался слишком долго. Поэтому он быстро отвел взгляд от гасконца, видимо, не показавшегося ему стоящим внимания, и перевел его на всадника.
– Но, – сказал он, – ведь говорят, что этот Сальсед приспешник господина де Гиза, значит, он не такое уж жалкое кушанье.
– Да ну, неужто так говорят? – спросил любопытный гасконец, весь превратившись в слух.
– Да, конечно, говорят, – ответил, пожимая плечами, всадник. – Но теперь болтают много всякой чепухи!
– Ах вот как, – вмешался Брике, устремляя на него вопрошающий взгляд и насмешливо улыбаясь, – вы, значит, думаете, сударь, что Сальсед не имеет отношения к господину де Гизу?
– Не только думаю, но даже уверен, – ответил всадник.
Тут он заметил, что Робер Брике сделал движение, означавшее: «А на чем основывается эта ваша уверенность?» – и потому тотчас же добавил:
– Если бы Сальсед был одним из людей герцога, тот, без сомнения, не допустил бы, чтобы его схватили или, во всяком случае, чтобы доставили из Брюсселя в Париж связанным по рукам и ногам, или, по крайней мере, попытался бы силой освободить пленника.
– Освободить силой, – повторил Брике, – было бы очень рискованным делом. Удалась бы эта попытка или нет, но уж раз она исходила бы от господина де Гиза, он тем самым признал бы, что устроил заговор против герцога Анжуйского.
– Господина де Гиза, – сухим тоном продолжал всадник, – такое соображение не остановило бы, я в этом уверен, и раз он не потребовал выдачи Сальседа и не защищал его, значит, Сальсед не его человек.
– Простите, что я настаиваю, – продолжал Брике, – но я ничего не выдумал. Сведения о том, что Сальсед заговорил, – вполне достоверны.
– Где он говорил? На суде?
– Нет, не на суде, сударь, во время пытки. Но разве это не все равно? – спросил мэтр Брике с плохо разыгранным простодушием.
– Конечно, не все равно, хорошее дело! Ладно, пусть утверждают, что он заговорил. Однако неизвестно, что именно он сказал.
– Еще раз прошу извинить меня, сударь, – продолжал Робер Брике, – известно, и во всех подробностях.
– Ну, так что же он сказал? – с раздражением спросил всадник. – Говорите, раз вы так хорошо осведомлены.
– Я не хвалюсь своей осведомленностью, сударь, наоборот, – я стараюсь от вас что-нибудь узнать, – ответил Брике.
– Ладно, договоримся! – нетерпеливо сказал всадник. – Вы утверждаете, будто известны показания Сальседа; что же он, собственно, сказал? Ну-ка?
– Я не могу ручаться, что это подлинные его слова, – сказал Робер Брике; видимо, ему доставляло удовольствие дразнить всадника.
– Но, в конце-то концов, какие же речи ему приписываются?
– Говорят, он признался, что участвовал в заговоре в пользу господина де Гиза.
– Против короля Франции, разумеется? Старая песня!
– Нет, не против его величества короля Франции, против его высочества монсеньера герцога Анжуйского.
– Если он в этом признался…
– Так что? – спросил Робер Брике.
– Так он негодяй! – нахмурясь, произнес всадник.
– Да, – тихо сказал Робер Брике, – но он молодец, если сделал то, в чем признался. Ах, сударь, железные сапоги, дыба и котелок с кипящей водой хорошо развязывают языки порядочным людям.
– Увы! Истинная правда, сударь, – сказал всадник, смягчаясь и глубоко вздыхая.
– Подумаешь! – прервал гасконец, который все время вытягивал шею то к одному, то к другому из собеседников и слышал весь разговор. – Подумаешь! Сапоги, дыба, котелок, – какие пустяки! Если этот Сальсед заговорил, так он негодяй, да и хозяин его тоже.
– Ого! – молвил всадник, будучи не в силах сдержать раздражения. – Громко же вы поете, господин гасконец.
– Я?
– Да, вы.
– Я пою на мотив, который мне по вкусу, черт побери. Тем хуже для тех, кому мое пение не нравится.
Всадник сделал гневное движение.
– Потише! – раздался чей-то голос, негромкий и в то же время повелительный. Робер Брике тщетно старался уяснить себе, кто это сказал.
Всадник явно пытался сделать над собою усилие. Однако у него не хватило воли полностью сдержать свой порыв.
– А хорошо ли вы знаете тех, о ком говорите, сударь? – спросил он у гасконца.
– Знаю ли я Сальседа?
– Да.
– Ни в малейшей степени.
– А герцога Гиза?
– Тоже.
– А герцога Алансонского?
– Еще того меньше.
– Знаете ли вы, что господин де Сальсед храбрец?
– Тем лучше. Он храбро примет смерть.
– И что когда господин де Гиз устраивает заговоры, то он сам в них участвует?
– Черт побери! Да мне-то что до этого?
– И что монсеньер герцог Анжуйский, прежде называвшийся Алансонским, велел убить или допустил, чтобы убили всех, кто за него стоял: Ла Моля, Коконнаса, Бюсси и других.
– Наплевать мне на это!
– Как! Вам наплевать?