Георгиевский кавалер довольно кивнул головой.
— Коли желаешь — отчего не попасть? Которого ведут, а он упирается, из такого пластуна не выйдет. Надо, который сам идет…
Две женщины вынесли из райвоенкомата шаткий канцелярский столик, скрипучий табурет и поставили в холодке под березами. Добровольцы нестройной толпой хлынули туда, окружили столик. Какой-то человек в полувоенной форме придвинул к себе зеленую ученическую тетрадку, обмакнул перо в чернильницу-непроливайку и произнес скучным голосом:
— Называйте фамилию, имя, отчество, год рождения, домашний адрес.
— Профессию называть? — озабоченно крикнули из задних рядов.
— А образование?
Человек подумал, хмуря светлые брови.
— Профессию полагается, а образование ни к чему: все равно все в пехоту пойдете. Ну, кто первый? Да не толпитесь вы! Все успеете…
Длинная, долго не кончающаяся очередь во дворе райвоенкомата. И где-то во главе ее — мой отец. Вот он выбирается из толпы — красный, взволнованный и счастливый. Вынув из кармана белоснежный платок, вытирает потную шею.
— Ты матери пока ничего не говори, ладно?
Я согласно киваю.
— А когда вас отправят?
— Обещали завтра утром. Ну, я — в школу. Приду вечером. Экзамены — это, брат, не шутка!
В двух шагах от нас стоят и томятся в ожидании учитель физики нашей школы Николай Петрович и тот самый парень в клетчатой кепке.
— Брось, Виктор, — говорит Николай Петрович, — пойдем лучше ко мне. Посидим, потолкуем… Все-таки не на гулянку едем…
— После поговорим, Коля, — торопливо говорит отец, — в дороге будет время. А сейчас, извини, не могу. Экзамены в школе, а я — председатель комиссии.
Они ушли немного обиженные.
— Вообще-то, Николай Петрович хороший… — начал я неуверенно. Отец остановился посреди дороги, достал папиросы.
— Что значит «вообще-то»? Он просто хороший. Честный, прямой человек, добросовестный работник. А сегодня не в школе потому, что бюллетенит по случаю ангины. Теперь вылечится… — он прикурил, и мы двинулись дальше. — Мои ученики тоже хорошие, — сказал отец. — А экзамен по химии принимает Нина Макаровна! Улавливаешь? Я не ученик, но представляю, каково ей сдавать химию… Вот почему мне надо быть в школе. Моя обязанность как директора и председателя комиссии следить, чтобы оценки были не занижены, не завышены, ибо каждая идет в аттестат, а это — на всю жизнь! Ты иди, я постараюсь не задерживаться. Да, вот что: одолжи-ка мне свой перочинный ножик. На время, разумеется. В дороге он может здорово пригодиться.
— А если потеряешь?
Он не потерял мой ножик. Наверное, очень берег. Мне передал его Николай Петрович, вернувшийся из госпиталя в сорок втором. Учитель сидел в своем кресле, весь ушедший в него, а то место, где полагалось быть ногам, предусмотрительно закрыли пледом.
— Вот и все, — говорит Николай Петрович, старательно пряча от меня глаза, — ваши с матерью письма и этот ножик. — Вдруг он всхлипнул и закрыл лицо руками. — Знал бы тогда, что Витька не выживет, ползком бы добрался до его палаты! Он меня звал! Через сестричку звал… — он виновато взглянул на меня. — Только ведь и мне тогда не до того было, понимаешь?
Я понимал: они оба выполнили свой долг до конца.
…А к старому креслу Николая Петровича мы приделали колеса от моего велосипеда, и учитель стал передвигаться без посторонней помощи.
Промелькнули два года, и вот уже я сам стою в том же райвоенкомате, голый, остриженный под машинку, худой и синий, как цыпленок у торговки на базаре, и дожидаюсь своей очереди на медицинский осмотр. Мне холодно — на дворе осень, — но я стараюсь не дрожать, чтобы товарищи не подумали, будто я трушу… Нам всем только-только стукнуло семнадцать, и мы только-только начали учиться в десятом. Директор школы позволил нам, шестерым мальчикам из десятого «б», сдать экстерном за среднюю школу.
…Нам холодно. Мне и остальным новобранцам. В помещении райвоенкомата не топят — нет дров. Чтобы согреться, мы играем в «толчки», потом в чехарду, боремся. Нас уже не останавливают — надоело, — а вместо этого стараются пропустить побыстрее.
— Белосельский Николай! Макаров Петр!
Макаров первым становится под ростовую мерку, вытягивается сколь может, чуть-чуть привстает на цыпочки…
— Пятки прижми! Стой хорошенько. Товарищ майор, смотрите — опять недомерок.
Военком устало машет рукой:
— Ничего, там… Одним словом, подрастет. Следующий!
На противоположной стене большой плакат: «Защита социалистического Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР».