Выбрать главу

Перед нами редкий пример, когда героическая роль украинских женщин, участвовавших в борьбе, обсуждается подробно. Марта Н (псевдоним, под которым писала героиня УПА Галина Савицкая-Голояд) в своих выводах солидарна с наблюдениями советских органов: украинские женщины были точно такими же храбрыми и стойкими на поле битвы как и мужчины. “Женщины [в украинском подполье — Дж. Б.], — писала она в конце 1940-х гг., - всегда держались героически на допросах у большевиков или у поляков, не выдавали ни тайн, ни своих соседей, были готовы скорее пойти на муки и смерть”[183]. Точно так же и оперативные работники советской и немецкой разведки и контрразведки постоянно отмечали, что при допросе, “женщины-агенты обычно более упрямо придерживались своих рассказов, чем агенты-мужчины. Логические аргументы, которые приводил проводящий допрос офицер, пытаясь объяснять, что слова агента не могут соответствовать действительности, не оказывали на них такого воздействия, какое они оказывали на агентов-мужчин”[184]. Все сотрудники, проводившие допросы, были уверены, что женщин труднее сломать логическими доводами или угрозой применить силу. Вместе с тем, женщины и детей легче поддавались шантажу, угрозам расправы с их близкими или искушению[185].

Итак, перед нами загадка: если в большинстве советских источников утверждается, что женщины играли такую значительную роль в украинском освободительном движении после войны, то почему об их участии так мало написано? Почему мы так мало знаем об этих женщинах, и особенно об их участии в движении — кроме того, что они играли вспомогательную роль в снабжении продовольствием, обеспечении связи между отрядами, в оказании медицинской помощи?

Выяснение вопроса о том, какую роль в западно-украинском повстанческом движении играли женщины, не сводится к простому признанию их вклада. Необходимо также понять, почему женщины мирились с постоянным замалчиванием их участия.

Женщины на Западной Украине

“Во время войны женщинам приходится совершать такое, что они и представить не могли в мирное время. Нам всем нужно было выжить”.

— Беженка с Западной Украины, июнь 1945[186]

Оперативные сводки НКВД, донесения осведомителей, захваченные документы украинского подполья за военные и послевоенные годы показывают, что роль женщин в украинском антисоветском повстанческом движении резко возросла в 1944–1945 гг. По зрелому размышлению, это наблюдение кажется обоснованным. Для этнических украинцев на Западной Украине вероятность погибнуть между 1939 и 1950 гг. составляла один шанс из трех — в ожесточенных конфликтах с этническими поляками, в ходе массовых арестов и казней, которыми отмечена советская оккупация региона в 1939–1941 гг., или же в период нацистской оккупации, сменившей советскую с июня 1941 г. и продолжавшейся до июля — августа 1944 г. Трудоспособная молодежь при Советах рисковала быть высланной в Сибирь, в исправительно-трудовые лагеря, а позднее, при немцах, — быть направленной на работу в Германию в качестве “остарбайтеров”. С возвращением советских войск в регион осенью 1944 г. любой украинский мужчина старше тринадцати лет рисковал тем, что его могли арестовать, расстрелять, призвать в Красную Армию или в органы НКВД/НКГБ. В итоге большинство западно-украинских мужчин в возрасте от четырнадцати до сорока пяти лет скрывались в лесах или в подземных укрытиях-”схронах”, где и дожидались окончания войны. Кем бы они ни были — друзьями или врагами, советская власть была уверена в одном — ее противник, безусловно, мужского пола[187].

В разгар советского наступления на Западной Украине, за которым последовало изгнание немецких войск, командир одного из отрядов украинских повстанцев, базировавшегося в районе Равы-Русской на юго-восточной границе Польши, писал в обширном рапорте, датированном 21 августа 1944 г.: “Евреи-коммунисты-большевики считают нас [украинцев — Дж. Б.] врагами. Ни один молодой мужчина [украинец] не может остаться незамеченным большевиками [без того чтобы быть задержанным, избитым, расстрелянным, или высланным]. НКВД проводит аресты с помощью секретных агентов (сиксотов) [так!] и террора. Таким образом, на 13.VIII.44 в селе Лаврикив 9 человек были арестованы с помощью двух осведомителей — один из них белорус, который находился здесь начиная с 1941 г., а другой дурак из нашей собственной штаб-квартиры, который сдал и разрушил всю нашу сеть”. Советы — продолжал он — “окружают села, затем хватают любого, кого они могут найти. Они так грубо высмеивают [сельских жителей], что в конце концов удается выяснять все, что они знают: кто был ответственный офицер местной группы, где он скрывается, где все люди. Большевики использовали этот метод в Билка Масовицка. На 16.VIII.44 они окружили почти 200 людей в селе, но арестовали только 50 людей и били их очень сильно. Они отделили от остальных 10 человек, и оставили двух очень сильно избитых. Некоторые были освобождены в тот же самый день, но оставшиеся 25 человек были задержаны до 21.VIII.44. Таким же образом на 18.VIII.44 [большевики] окружили село Лыпна, схватили всех мужчин в деревне и отделили их от остальных, сожгли три дома, одного человека застрелили и затем уехали в Раву-Русскую”. С того времени, писал он, “всякий раз, когда [люди] видят даже одного [советского]солдата, они убегают из дома. Ночью они [местные жители] не спят”[188]. Ниже читаем: “В селе Лисец [в Станиславской области в начале августа 1944 г. — Дж. Б.] появился вербовщик, который забрал много людей. Старики были освобождены”, в то время как остальные мобилизованы в Красную Армию[189].

Повторное вступление советской войск в западные пограничные области привело к массовому бегству местных жителей из деревень. Это наблюдение подтверждается многочисленными сообщениями очевидца. Врач Зигмунт Клуковский из Щебжешина в Восточной Польше в дневниковой записи от 10 октября 1944 г. оставил описание той же самой модели поведения советских оккупационных сил, имевшей совершенно отчетливую гендерную направленность: “Поздно вечером в воскресенье советские войска окружили село Mазов. Передвигаясь от дома к дому, они арестовали приблизительно трехсот мужчин — все призывного возраста — и отправили их воинские казармы в Замостье. Кажется, что это новый способ мобилизации”[190]. В марте 1945 г. в письме к родственникам этническая украинка З. Ф. Шевчук писала из села в Дрогобычской области: “Весна здесь будет трудная. Немцы забрали всех наших лошадей и телеги, а советы — мужчин до сорока пяти лет в армию. Только несколько [мужчин — Дж. Б.] остались, [кто] работали в лесу”[191]. В таком же духе другая крестьянка из Дрогобыча, М. С. Васюрко, писала мужу 4 апреля 1945 г.: “Здесь очень тепло, погода весенняя. Но это ничего не значит, так как у нас нет лошадей в селе и нет мужчин. В селе остались только женщины и несколько стариков”[192].

Когда советские войска только вошли на Западную Украину в 1944 г., применение насилий и репрессий имело гендерный характер. Сначала от вторжения советских сил пострадали в первую очередь мужчины-украинцы. Женщины, хотя и становились прямо или косвенно его жертвами, все же были в известной мере значительно свободнее в своих передвижениях. В таких обстоятельствах, украинское националистическое подполье, не имея другого выбора, все больше и больше полагалось на женщин и девушек, поручая им выполнение жизненно важных для повстанческого движения задач.

вернуться

183

Марта Н. [Галина Савіцька-Голояд]. Жінка в Украіньскому визвольному Русі // Укратсъка Повстансъка Армгя: Збгрка документів за 1942–1950 pp. Мюнхен, 1957, С. 90.

вернуться

184

D. Karov. Interrogation Methods Used by German Counterintelligence in Kharkov, Russia, 1941–1943 / Historical Division of the U.S. Army Europe, Foreign Military Studies Branch. 1953. No. 14. P. 12–13. Рассекречено Министерством обороны США 31 октября 1997 г. MS# P-138.

вернуться

185

Ср. 20-страничный анализ методов советских органов безопасности на Западной Украине, озаглавленный “Агентура НКВД/НКГБ в действии”, проведенный Украинской СБ. ГАРФ. Ф. Р-9478. Оп. 1. Д. 643, Л.13–24. См. Прил. 2.

В единственных на сегодняшний день подробных воспоминаниях женщины-участницы повстанческого движения на Западной Украине автор не высказывает своих мыслей о роли женщин — вместо этого приводится рассуждения о героизме мужчин. См.: М. Савчин. Тысяча dopiz (спогади) Лimonuc УПА. т.28. Торонто — Львів: Літопис УПА, 1995. Точно так же из двадцати пяти автобиографий женщин-членов украинского подполья, переживших 1940-е гг., только в одной подробно обсуждается вопрос об участии женщин в этом движении. Подавляющее большинство этих текстов представляют собой рассказы о тех мучениях, которые писательницам прешлось претерпеть от рук советских властей. См.: Лimonuc нискореной Украины: Докумени, Материалы, Спогади. т.1. Львів: Просвіта, 1993. Другой знаменитый пример женского служения украинскому националистическому движению также оперирует образом женщины-жертвы. Во время восстания заключенных в советском исправительном трудовом лагере в Кенгире в 1953 г. более 150 украинских женщин и девушек, принявших участие в мирной демонстрации, погибли под гусеницами советских танков, брошенных на подавление “бунта”. Этот случай часто упоминается в эмигрантской печати и в современных украинских публикациях для демонстрации мужества украинских женщин.

вернуться

186

Цит. по: W. Lotnik, Nine Lives: Ethnic Conflict in the Polish-Ukrainian Borderlands (London: Serif, 1999), 191.

вернуться

187

Сходное поведение описано в весьма познавательной статье: L. Viola, “We Let the Women Do the Talking”: Bab’i Bunty and the Anatomy of Peasant Revolt // Peasant Rebels Under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York: Oxford, 1996. P. 181–204. Как объясняет Виола, сравнительно мягкое обращение советской власти с женщинами приводило к тому, что в крестьянской среде развивались отчетливо женские формы сопротивления. Часто именно женщины выражали общее недовольство, в то время как мужчины держались в задних рядах.

вернуться

188

Рапорт командира роты УПА ЕРЕМЫ, датированный 21 августа 1944 г., найденный на трупе повстанца роты ОРЛИКА, убитого в ходе перестрелки с советскими войсками 24 августа. После перевода на русский язык документ был направлен заместителю командира 5-ого Отдела НКВД Украины подполковнику Тарасенко. ДАЛО. Ф. 3 (Львовский обком партии). Оп. 1. Д. 70. Л.56–56 oб.

вернуться

189

См. рапорт командира отряда повстанцев КОЧЕВИКА из Лисецкого района в штаб-квартиру ОУН, датированный 15 августа 1944. Впоследствии документ был захвачен НКВД. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17 (ЦК ВКП(б)). Оп. 125. Д. 336. Л. 181.

вернуться

190

Z. Klukowski. Red Shadow: A Physician’s Memoir of the Soviet Occupation of Eastern Poland, 1944–1956. Jefferson: McFarland & Co., 1997. P. 24.

вернуться

191

Письмо украинской женщины З. Ф. Шевчук из села Долгое Меденицкого района Дрогобычской области родственникам в Кировоградскую область, датированное 20 марта 1945 г. Задержано и скопировано военной цензурой. ДАЛО. Ф. 5001 (Дрогобычский обком партии). Оп. 6. Д. 46. Л.96–96 oб.

вернуться

192

Письмо украинской женщины М. С. Васюрко из деревни Лышняя Дрогобычского района той же области своему мужу, датированное 4 апреля 1945 г. Задержано и скопировано военной цензурой. ДAЛO. Ф. 5001. Оп. 6. Д. 46. Л. 97.