Выбрать главу

Субботним вечером появляется Гуд-Ни с картонной упаковкой водки, на которой не хватает разве что наклейки «контрабанда». Он водружает коробку на кухонный стол с видом южного плантатора, знающего, что нужно его рабам, но, так ее и не открыв, а только с шумом выдохнув через нос, деловито уходит в своей шелестящей ветровке. Я настраиваюсь на бессонную ночь, но главные события разворачиваются позднее. В воскресенье поляки поднимаются с утра пораньше и налетают на коробку, как саранча на сахарный тростник. В полдень они уже вовсю распевают национальные хиты и зычными голосами призывают Томаша.

Когда они начинают барабанить в мою дверь, я притворяюсь мертвым. Насколько это возможно.

Они не могут понять, как может настоящий исландец жить в таких условиях. Отель «Ударный труд» всегда был исключительно для гастарбайтеров. Я должен им казаться кем-то вроде офицера СС, добровольно поселившегося в Освенциме. Чтобы как-то спустить это на тормозах, говорю, что я исландец лишь на четверть, и рассказываю им долгую нудную историю про отца из Фресно, мистера Чака Олавссона, наполовину исландца, который пошел в армию и погиб в небольшой заварушке на Карибах во времена Рейгана («свои же случайно застрелили, такая вот печальная история»), и мать-немку, которая потом вышла замуж за хорватского священника, и теперь они живут в Вене.

— Венский «Рапид» знаете? — быстро перевожу стрелки.

— Футбольный клуб, да? Они играли с варшавская «Легия» в прошлым годом. Твой клуб?

— Да. Мне было десять, когда мой отец погиб. Позже мы переехали в Австрию, где я и жил до последнего времени.

На мгновение я умолкаю. На кой хрен я приплел Вену? Я провел там всего-то один уикенд. Зато в этом городе мне подарили РМ, Райский Массаж. Венгерка, выдававшая себя за двадцатилетнюю, хотя выглядела на все пятьдесят, утюжила мне спину здоровыми буферами. Ощущение непередаваемое, словно сам Бог ласкает тебя своими яйцами. Собравшись с мыслями, я заканчиваю:

— Вообще-то я первый раз в Исландии.

— Но ты говоришь по-исландски? — спрашивает один из поляков. Чем-то они все напоминают мне солдат Второй мировой. Вполне могли бы выступить статистами в черно-белой картине о преследовании евреев, достойной оскаровской номинации; так и вижу их в кузове армейского грузовика, который в следующей сцене взлетит на воздух.

— Немного. Моя мать… то есть моя бабушка говорила со мной в детстве по-исландски.

Я перестарался. Один из них ненадолго исчезает и, вернувшись с письмом на исландском со всеми этими фантастическими буквами — Þ, которая похожа на беременную I, или Æ, где А и Е слились в экстазе, — просит меня перевести. Я уединяюсь в своей конуре и звоню Ханне. На то, чтобы вслух прочесть невыговариваемые слова, у меня уходит целая вечность. Выясняется, что это всего-навсего приглашение на открытие здания, которое строил этот тип.

— Я не смогу, — в результате отмахивается он. — Работать на другая стройка.

Эти работяги вкалывают, как роботы. Они настолько привыкли ложиться в полночь и вставать в шесть утра, что даже поспать подольше в воскресенье у них не получается. Вот почему они не могут толком надраться в субботу и вынуждены переносить попойку на следующий день. Они начинают пить в семь утра и заканчивают в одиннадцать ночи.

Глава 25. У Бабули

Вероятно, это Балатов на меня так хорошо влияет, но после недели жизни в отеле «Ударный труд» я не способен думать ни о чем другом, кроме секса. Паузы между чтением Библии заполнены эротическими воспоминаниями и фантазиями. Иногда они сливаются в один образ Сенки, моей девушки из Сплита. Моей дивной девушки из Сплита. То и дело ее голова выскакивает из грязного потока моего подсознания. Три ночи подряд она заполоняет мои сны. Это даже странно, если учесть, что я мог о ней не вспоминать годами. Хотя время от времени набираю ее имя в Гугле.

Сенка всегда была заводная, немного сумасшедшая, ее треугольные грудки торчали в разные стороны, на Запад и на Восток, как и ее коротко стриженные смоляные волосы. Большая черная родинка на левой щеке делала ее немного похожей на Брук Шилдс. Губы у нее были пухлые и мягкие, зато щеки жесткие. Почему-то хотелось нажать на них пальцем. И, даже несмотря на ямочки, вид у нее был скорее мальчишечий.

Ее сестра была намного старше ее, а ее усатая мамаша казалась ее бабушкой. Ее отчим был поэтом, по-настоящему серьезным, по-настоящему неизвестным поэтом. Сенка знала наизусть много стихов и иногда читала их мне по памяти. Уж не знаю почему, но я навсегда запомнил вот это, написанное кем-то из друзей ее отчима: