Две мысли пронеслись у меня в голове в одно и то же время — нет, три! Улица многолюдная. Фонни в любую минуту может вернуться. Швырнуть бы помидоры в лицо этому щенку! Но пока на нас еще не обратили внимания, и я не хотела, чтобы Фонни ввязывался в драку. По улице не спеша вышагивал белый полисмен.
Мне сразу представилось, что вот я, черная, а улица вся белая, в я повернулась и вошла в лавку, все еще держа помидоры в обеих руках. Увидела весы, положила помидоры на них и оглянулась, кто взвесит, кому заплатить, чтобы выйти из лавки до возвращения Фонни. Полисмен был теперь на другой стороне улицы, а итальянец вошел в лавку следом за мной.
— Эй, помидорчик! Помидорчики, они что надо!
Теперь на нас уже глазели. Я не знала, как мне быть, единственное, что я могла сделать, — это выйти из лавки до того, как Фонни появится из-за угла. Я шагнула к выходу, но мальчишка загородил мне дорогу. Я оглянулась по сторонам в надежде, что кто-нибудь вступится за меня, но люди смотрели на нас — и никто даже с места не двинулся. В отчаянии я решила позвать полисмена. Но стоило только мне сделать шаг, как мальчишка схватил меня за руку. Это был, наверное, уже глухой наркоман, но, когда он схватил меня за руку, я дала ему пощечину и плюнула в лицо, и в эту минуту в лавку вошел Фонни.
Фонни вцепился мальчишке в волосы, сбил его с ног, поднял, ударил ногой в пах, выволок на тротуар и снова сбил с ног. Я закричала и ухватилась за Фонни изо всех сил, потому что полисмен, который стоял на дальнем углу от нас, уже бежал через улицу, а белый мальчишка весь в крови и в собственной блевотине валялся у тротуара. Я была уверена, что полисмен хочет убить Фонни, но он не убьет Фонни, если я загорожу его своим телом и всей своей силой, всей своей любовью, своими молитвами, зная, что уж меня-то Фонни не собьет с ног. И я прижалась затылком к его груди, сжала его руки своими руками и взглянула полисмену в лицо. Я сказала:
— Вон тот… пристал ко мне. Тут, в магазине. Вот только что. Это все видели.
Никто не проговорил ни слова.
Полисмен оглядел всех, кто стоял рядом. Потом посмотрел на меня. Потом на Фонни. Лица Фонни мне не было видно. Но я видела лицо полисмена, и я знала, что мне и шевельнуться нельзя и что если я смогу, то не дам шевельнуться и Фонни.
— А ты где пропадал, — с расстановкой проговорил полисмен, — пока все это, — его глаза обежали меня, как глаза того мальчишки, — пока все это происходило между вон тем мальцом и… — его глаза снова скользнули по мне, — и твоей девицей?
— Он был тут, за углом, — сказала я. — Покупал сигареты. — Я не хотела, чтобы Фонни заговорил. Я надеялась, что потом он простит мне это.
— Так и было, мальчик?
Я сказала:
— Он не мальчик, начальник.
Теперь полисмен посмотрел на меня, впервые по-настоящему посмотрел, и впервые по-настоящему посмотрел на Фонни.
Тем временем мальчишку подняли с земли.
— Ты где живешь? Здесь близко? — спросил у Фонни полисмен.
Я все еще прижималась затылком к груди Фонни, но руки свои он у меня высвободил.
— Да, — сказал Фонни. — На Бэнк-стрит. — И дал полисмену адрес.
Я знала, пройдет секунда, и Фонни оттолкнет меня.
— Мы тебя задержим, — сказал полисмен, — за нападение и за нанесение побоев.
Не знаю, что было бы дальше, если б не заговорила хозяйка лавки, итальянка.
— Нет, нет! — сказала она. — Я их обоих знаю. Они часто у меня покупают. Эта молодая женщина говорит правду. Я видела, они вместе пришли, и видела, как она выбирала помидоры, а ее молодой человек сказал, что он скоро вернется, и ушел. Я была занята, не могла сразу к ней подойти. Вон ее помидоры лежат на весах. А этот сопливый подонок действительно к ней приставал. И получил по заслугам. А вы сами что бы сделали, если б кто пристал к вашей жене? Да и есть ли у вас жена-то? — В толпе засмеялись, и полисмен покраснел. — Я все видела и пойду в свидетели. И под присягой расскажу, как было дело.
Они с полисменом ели друг друга глазами.
— Интересно вы ведете свои дела, — сказал он и облизнул нижнюю губу.
— Не вам меня учить, как мне вести дела, — сказала женщина. — Я на этой улице давно живу, еще до того, как вы тут появились. Живу и буду жить и тогда, когда ваш след простынет. Заберите этого, — сказала она, показывая на мальчишку, который сидел на обочине тротуара в окружении своих дружков. — Заберите этого сопляка в Бельвю или на Райкерс-Айленд, а то швырните его в реку, ему не место среди людей. А меня не запугаете, и баста!
Я только сейчас замечаю, что глаза у Белла голубые, а волосы, виднеющиеся из-под фуражки, рыжие.
Он снова смотрит на меня, потом переводит взгляд на Фонни.
И снова облизывает губы.
Итальянка уходит в лавку, снимает мои помидоры с весов и кладет их в пакет.
— Ну что ж, — говорит Белл, не сводя глаз с Фонни. — Мы еще с тобой встретимся.
— Может, встретимся, — говорит Фонни, — а может, и нет.
— Не встретитесь, — говорит итальянка, выходя на улицу. — Если только я или они вас первые увидят. — Она поворачивает меня лицом к себе и сует мне в руки пакет с помидорами. Стоит она между мной и Беллом. Глядит мне в глаза. — Твой муж молодец. Веди его домой. Подальше от этих шелудивых свиней. — Я смотрю на нее. Она касается рукой моего лица и говорит: — Я уж давно живу в Америке. Только не дай бог умереть здесь.
Она уходит в лавку. Фонни берет у меня помидоры и пристраивает пакет в сгибе локтя. Другую руку он продевает под мою, и мы переплетаем пальцы. И медленно идем к нашей берлоге.
— Тиш, — говорит Фонни, и говорит так спокойно, с пугающим меня спокойствием.
Я догадываюсь, что он хочет сказать.
— Да?
— Не надо защищать меня. Больше никогда этого не делай.
Я знаю, что не так мне надо ему отвечать.
— Но ты же меня защитил.
— Это, — говорит он все с тем же ужасающим спокойствием, — это совсем другое дело, Тиш.
И вдруг хватает пакет с помидорами и со всего размаху швыряет его об стену. Слава богу, стена глухая, слава богу, что уже начинает темнеть. Слава богу, помидоры шмякаются об стену, а не ударяются о нее со звоном.
Я знаю, о чем он. Я знаю, что он прав. Я знаю, что мне надо промолчать. Слава богу, что он не отпускает моей руки. Я иду потупившись и не вижу, что у меня под ногами. Хоть бы ему не было слышно, как я плачу.
Но ему слышно.
Он останавливается, поворачивает меня к себе и целует. Отстраняется, вглядывается мне в лицо и снова целует.
— Ты не думай, Тиш, я знаю, что ты любишь меня. Мы с тобой поладим, а? Ведь поладим?
Тогда я успокаиваюсь. Лицо у Фонни в слезах — это его слезы или мои? Не знаю. Я целую их, эти наши слезы. Хочу что-то сказать. Он прижимает палец к моим губам. И чуть улыбается.
— Молчи. Не надо ничего говорить. Сейчас я поведу тебя обедать. В тот наш испанский ресторанчик — помнишь? Только сегодня придется в кредит.
Он улыбается, я улыбаюсь, и мы идем дальше.
— У нас ни гроша, — говорит Фонни Педросито, как только мы входим в ресторан. — Но мы здорово проголодались. А через несколько дней деньги у меня будут.
— Через несколько дней! — свирепо восклицает Педросито. — Все они так говорят! И мало того. — В изумлении хлопая себя по лбу: — Вам, наверно, хочется сидя пообедать?
— Да, конечно, — ухмыляясь, говорит Фонни. — Если ты посадишь нас куда-нибудь, это будет прекрасно.
— Неужто за стол? — И он таращится на Фонни, будто не веря своим глазам.
— Да… гм!.. Я не прочь бы и за стол.
— А-а! Но… Добрый вечер, сеньорита! — тут же говорит Педросито и улыбается мне. — Ладно! Но только ради сеньориты, так и знай, — сообщает он Фонни. — Ты же ее впроголодь держишь. — Он ведет нас в зал и усаживает за столик. — А теперь, — свирепо хмурясь, — подавай вам две порции «Маргериты»?
— Опять угадал! — говорит Фонни. И оба они смеются, и Педросито убегает.
Фонни берет мои руки в свои.
— Привет! — говорит он.
Я говорю:
— Привет!
— Ты не обижайся на меня за мои слова. Ты молодец, ты храбрая девчонка, и кто знает, не будь тебя, мои мозги, может, были бы уже раздрызганы по подвалу нашего полицейского участка.