Выбрать главу

Анна обычно сидела с опущенной головой. Стол служил для нее солидным препятствием, не позволявшим ей упасть, если бы она вздумала прогуляться, но забыла, что для этого сперва необходимо встать на ноги. Время от времени Анна выпрямлялась и открывала рот, словно собиралась что–то сказать. Но чаще она тут же забывала об этом и сидела, втягивая воздух сквозь зубы. Как правило, она теребила в руках свою косу, перекинутую через плечо. Толстую и блестящую, словно смазанную для сохранности воском. Выражение лица у Анны редко менялось, оно всегда предупреждало: берегись, а то ударю! Дорте ни разу не видела, чтобы Анна кого–нибудь ударила, однако смотреть на нее было неприятно.

Хорошо, что в руках у Дорте была газета. Пока она читала о том, что президент Паксас должен предстать перед судом, ей показалось несправедливым, что ее отец умер, а вот Анна, с ее больной головой, преспокойно живет. Из–за этого Дорте стала читать слишком быстро.

— Нет–нет… Что ты сказала? — остановил ее дядя Иосиф: по его голосу было ясно, что он ничего не понял.

Дорте пришлось прочесть все сначала, но и она тоже не поняла, надо судить президента или нет.

— Дядя Иосиф, — сказала она наконец, — это старая газета. Мы ее уже читали.

— Можно подумать, что я этого не знаю! Просто мне нравится по нескольку раз слушать одно и то же! — торжественно заявил дядя.

Вскоре Анна забеспокоилась, и дяде пришлось уложить ее в постель. Дорте свернула газету, взяла свою кастрюльку и пожелала старикам доброй ночи.

Когда она поднялась к себе, мать гладила рубашки священника. Их следовало отдать завтра утром. Она скривила губы и сдула волосы с разгоряченного лица. Потом улыбнулась Дорте.

— Они поели?

— Да.

— Ты вымыла тарелки? И поставила их на место?

— Да.

— И почитала дяде Иосифу?

— Да, о президенте.

— Он ничего не сказал, когда приедет его сын?

Мать никогда не произносила имени дядиного сына. Таким образом она как будто отстранялась от неприятностей, которые этот сын им доставлял, если они не могли вовремя заплатить за квартиру.

— Нет, ничего.

Дорте взяла из корзины белье и стала его складывать, хотя мать даже не просила ее об этом.

— Я рада, что ты не волнуешься. Не принимаешь этого близко к сердцу, — сказала мать и расправила рукав на рубашке священника. Манжеты рукавов должны лежать точно на груди рубашки, а сам рукав — загнут за спину.

— Спрыснуть эту простыню?

— Да, пожалуйста.

Дорте набрала воды в брызгалку и разложила простыню на столе.

— У Веры нервы никуда не годятся, — сказала мать. — Она так расстраивается, что у нас нет денег.

Дорте не поняла, к кому мать обращается — к ней или к Богу. И потому промолчала.

В десять они покончили со всеми делами, и мать зевнула. Потом завела часы и приготовилась ко сну. Но даже в полночь она все ходила от окна к окну, ничего не говоря о том, о чем думали они обе: Вера еще не вернулась домой. Дорте было больно смотреть на мать, хотя она уютно устроилась в отцовском кресле, раскрыв на коленях атлас.

— Мама, может, пойдем поищем ее?

— Верно! — Мать схватила шаль. Иногда она бывала похожа на заводную куклу, которую приводило в действие одно слово.

Они не успели одеться, как на лестнице послышались шаги Веры. Легкие, не похожие на те, которые они слышали, когда она уходила. Наконец Вера показалась в дверях. Лицо ее пылало, блузка на груди была слегка помята. Губы напоминали розы в саду священника, такие красные и тяжелые, что им требовалась подпорка.

— Папа никогда не разрешил бы этого, — сказала мать.

— Откуда ты знаешь? Он уже два года как умер! Мне восемнадцать лет, и я могу делать все, что захочу!

Вместо того чтобы поставить Веру на место, мать замерла с шалью в руке, как птица, стоящая на одной ноге и подкарауливающая червяка.

— Уже так давно? — с удивлением спросила она и повесила шаль на вешалку. И тут же стала разбирать диван, не говоря больше ни слова.

Однажды, когда Дорте помогала матери делать уборку у священника, тот сказал, что по разговору матери сразу видно — она из приличной семьи. Тут он был искренен, хоть и не любил русских. От него пахло спиртным. И он был прав. Мать выросла в большом особняке с палисадником на окраине города, который тогда назывался Ленинградом. Но она почти никогда не говорила об этом.

Когда Дорте и Вера уже лежали в своей кровати за шкафом, раздался голос матери, тихий и нежный, он, однако, отчетливо слышался во всей комнате: