Сестра Серафина осторожно подняла стебли полыни и бережно коснулась ими края роя. Пчелы шарахнулись от них. Она принялась размахивать стеблями в воздухе, словно дирижер, управляющий хором, который исполняет «Te Deum». Рой подчинился музыке. Она медленно направила пчел к их соломенному жилищу. Они повиновались каждому ее жесту и вскоре оказались внутри улья. Лишь несколько пчел остались охранять вход, проверив все подступы к нему, прежде чем с гудением улететь на поиски нектара.
– У меня нет слов, – сказала я.
Она улыбнулась и отбросила уже ненужную полынь в сторону.
– Я рада, что вы меня разбудили. Иначе я могла бы их потерять. Как вы узнали о том, что вылетел рой?
– Я не могла заснуть, – ответила я. – А потом в окно залетели три пчелы и стали жужжать надо мной. Ну, я и решила выйти в сад…
Голос у меня сорвался. Я не могла внятно объяснить свой порыв, заставивший меня последовать за пчелами.
Она кивнула, словно сочтя мои слова вполне разумными.
– Гомер уверяет, что Аполлону, богу Солнца, возможность предсказывать будущее даровали именно три пчелы-девственницы.
– Откуда вы все это знаете? Вы разговариваете совсем не как монахиня.
Сестра Серафина слабо улыбнулась.
– Я живу очень долго и большую часть этого времени не была монахиней.
– Но кем же вы были? Откуда вы знаете столько странных и удивительных вещей?
Она окинула меня задумчивым взглядом, и глаза ее загорелись, как у настоящей львицы.
– Вы еще не догадались? – с легким иностранным акцентом поинтересовалась она. – Я и есть Селена Леонелли. Долгие, очень долгие годы я была куртизанкой в Венеции. Я была музой художника Тициана – это он нарисовал картину, что висит на стене в моей келье. И это я была той колдуньей, которой принадлежал тайный сад за высокими стенами в Венеции, и это в нем росла горькая зелень, пригоршню которой украл отец Маргериты. Это я нашла башню в лесу, это я принимала ванны из крови девственниц, и это я использовала в своей магии силу полной луны, дабы навечно сохранить свою красоту.
– Но… но это невозможно, – запинаясь, пробормотала я.
– Почему же? По моим подсчетам, я прожила двести с чем-то лет. Но вот заклинания, которые я наложила, начали слабеть. Волосы мои поседели, кожа обвисла и покрылась морщинами, а спина согнулась под тяжестью прожитых лет. И все это время я пыталась исправить причиненное мною зло.
Потеряв дар речи, я лишь во все глаза смотрела на нее.
– Картина… в вашей келье… Это вы? Я имею в виду, вы позировали для нее?
Она кивнула.
– Тициан часто рисовал меня. Очень часто.
– Вы были очень красивы.
– Да. Но это было давно, так давно, что иногда это время представляется мне сном или историей, услышанной от кого-то другого.
– Но как вам разрешили оставить картину? И все остальные ваши вещи: коврик, стеганое одеяло и чудесные подсвечники?
Сестра Серафина вновь улыбнулась загадочной улыбкой.
– Когда-то я была очень состоятельной женщиной. Когда я продала все, чем владела в Венеции, то создала трастовый фонд. Раз в квартал фонд выплачивает мне ренту. Я передаю ее монастырю. Это – почти единственный источник дохода для них. В знак благодарности мать настоятельница позволяет мне некоторые излишества, из числа тех, о которых никогда не узнают другие монахини. Картина – одно из них. Это – все, что у меня осталось от прежней жизни, и они же напоминают мне о том, как я оказалась здесь.
Зазвонили колокола. Сестра Серафина улыбнулась.
– Пойдемте, дорогая. Наступает время заутрени. У вас еще будет время выслушать мою историю. Я расскажу вам ее, пока мы будем работать в саду.
Я кивнула и ощутила, как при мысли об этом у меня радостно забилось сердце.
Во время долгой утренней службы я напряженно размышляла, прикидывала и строила планы. «По доброй воле или против нее», – так сказала мне однажды сестра Серафина, но я упрямо шла наперекор судьбе. Мне вдруг вспомнилась любимая поговорка Атенаис: «Играть приходится теми картами, которые сдал нам Господь». Ее картами были красота, ум и происхождение, а моими – одни лишь слова.
На общем собрании монахинь я попросила у матушки настоятельницы разрешения заговорить. Она удивилась, но согласилась меня выслушать.
– Я чувствую, что уже готова принести монашеский обет, – сказала я. – В качестве жеста доброй воли я прошу вас продать мое золотистое платье, а на вырученные деньги починить крышу церкви.