Феликс предлагал продать подаренный лук, а на эти деньги купить картошки. Два ведра бы дали. Но мама не слушала Феликса. Она молча чистила лук.
— Продать завтра, когда хочется есть сегодня? — размышляла я, поглядывая на душистую вкусную кучу.
Мы съедаем сковороду жареного лука. Тётя сидит у стола красная, разморённая едой и горячим морковным чаем, считает деньги. Она заставляет и нас считать. У неё каждый день полная сумка денег.
Я складываю красненькие тридцатки в одну стопочку, зелёненькие бумажки — в другую. Луковая тётя следит за нашими руками, как будто нам нужны эти замусоленные, пахнущие человеческой кожей и луком бумажки? Лук — другое дело. Сегодня мы сыты.
— Война по нашей земле не прошла, нет такого разорения. Живём лучше вашего, — говорит маме широкая луковая тётя. — Ты присылай к нам дочку, не стесняйся.
И вот я летом еду в деревню. За плечами вещевой мешок. Там два куска мыла. Мыло маме дал один дяденька с мыловаренного завода. Сами мы моемся настоем печной золы.
— Обменяешь в деревне на жито, — говорит мама.
Я тоже думаю, что обменяю мыло на жито. А ещё я думаю, что привезу много еды. В мешке у меня раскидайчики. Из разноцветных лоскутков я нашила кукол-клоунов и маленьких би-ба-бо. Раскидайчики набиты опилками, а к кисточкам привязаны тонкие резиночки. Клоуны весело прыгают на резинках и машут пустыми рукавами.
Я долго еду на грузовой машине. Подо мной какие-то мешки, на мешках сидят люди. Моркины горы проехали. Почему Моркины? Что горы — понятно. Сначала машина влезала, потом съезжала с большой горушки. Уже темно, хочется спать и есть.
— Скоро Бежецк, — говорит соседка.
Вдали неясно вырисовываются невысокие дома, церковь. Мне страшно. Я ещё никогда не уезжала из дома. Мне хочется назад. Машина останавливается и мигом пустеет. Одна в чужом тёмном городе? Мне становится не по себе.
— Что с тобой, девочка? — старушка ведёт меня в одноэтажную больницу.
— Чего расселась? — рыкнула на меня женщина средних лет в белом халате, как только старушка ушла.
— Мне плохо...
— Гляди, какая больная! Меньше по ночам шастать надо!
Я тихо ухожу, как только сестра отворачивается к шкафчику. Бреду по тёмной улице, ищу многоэтажную больницу с огромными окнами, такую, какая была в Ленинграде, куда мы ходили с мамой. Нахожу, но совсем другую.
— Ну, как дела? — Я открыла глаза. Кругом светло и солнечно. И нет пугающей ночи.
— Хорошо, — тихо отвечаю улыбающемуся врачу.
— Вот и ладно. Полежишь денёк, и домой, к маме. Маленькая, а тоже нервишки, — говорит врач, обращаясь скорее не ко мне, а к нянечке.
— Ну что, сдрейфила? — в коридоре ко мне подсаживается белая рыхлая, с наглыми глазами, девица. — Куда едешь?
— К знакомой в деревню, — отвечаю я и рассказываю про луковую тётю.
— Да брось ты эту чужую бабу! Поехали ко мне! Я тут под городом живу. Вещи-то у тебя есть?
— Есть мешок. Там мыло.
— Мыло — это хорошо. Золой надоело мыться. Мыло давай, чтоб тебе не тащить. Встретимся у входа в городской сад. Он у нас один.
На следующий день, напрасно прождав новую знакомую, уныло бреду от города в сторону деревни, где живет луковая тётя. В мешке у меня один клоун-раскидайчик. Двух девица выпросила, одного доктору подарила. Доктор смеялся, прыгал вместе с раскидайчиком на одной ноге, как мальчишка. Другой ноги у врача не было. Вместо неё —- деревянная, выточенная из брёвнышка. Доктор был на фронте.
Двадцать километров — путь небольшой, но хочется есть, и потому, наверно, по просёлочной дороге не иду, а тащусь, плетусь нога за ногу.
— Так и надо! — сердито думаю я. — Вот сяду за стогом сена и буду сидеть до утра. Пусть волки съедят, раз такая растяпа, или с голоду помру. — Обхожу стог, сажусь на землю и вижу перед собой большую жёлтую брюквину. Её называют почему- то бухмой. Какая это была бухмина! Слаще ни до того, ни после этого не едала.
— Приехала? — заулыбалась луковая тётя, увидев меня. — Заходи! Отдавай мешок! Небось, обголодалась? Сейчас драчёну вытащу.
Тётя, все её называют Марией, достала из печи драчёну. Драчёна румяная, аппетитно пахнет, нет сил видеть.
— Тетя Мария, а что такое драчёна?
— Вот поешь, узнаешь, — смеётся тётя Мария. Я ем драчёну.
— Это же картошка?
— Разве невкусно? — широко улыбается тётя Мария. — Спасибо коровушке да курочке, сдобрили.
От горячей драчёны, от приветливой тёти Марии мне делается очень хорошо. Я закрываю глаза и вижу огромное солнце. Солнце поднимается из-за леса медленно, осторожно ползёт к вершине лохматой берёзы. Как блестят серебряные капельки росы на её круглых листочках! Я прикладываю листики к щеке. Они липучие и прохладные, пахнут берёзовыми вениками. Надо мной склоняется мама и гладит ладонью по щеке. Я открываю глаза. Только гладит меня не мама, а утренние тёплые солнечные лучи. Передо мной на жёрдочке сидит пёстрый петух, косит на меня радужным глазом. Петух вдруг затрепыхался, захлопал крыльями и голосисто, со знанием дела, пропел утреннюю побудку.