А я ходил как в чаду, потрясенный и смертью матери, и тем, что мне открылось. То, что кипело внутри меня, не опишешь. Заниматься автомобилями я не мог — не было того спокойствия духа, которое требуется для такой работы.
Я рискнул сделать другое. Прошло десять дней после смерти матери. Накануне на девятидневные поминки у нас собирались друзья отца и матери. Ее подруги принесли продукты, стол приготовили, а потом даже посуду помыли мне оставалось помогать совсем немножко. Единственно, я им деньги предложил, чтобы можно было купить, что получше. Они сперва застеснялись, но я объяснил, что запасов у меня пока достаточно, да к тому же я все время продаю какие-то свои изделия — и буду дальше продавать. Свою лепту, кстати, внесли и Иркины родители, а Ирка старалась быть с мной все эти дни побольше, и мне казалось, мы еще теснее сблизились.
Разговоры, естественно, вращались и вокруг того, как мне теперь быть, жалели меня, спрашивали о моих планах. Я отвечал, что умею за себя постоять, и все со мной будет нормально. Я и школу закончу, и продолжу работать со стеклом. Держаться я старался как можно незаметней, в углу, но, к сожалению, это не очень-то получалось.
Еще раз экспериментировать с водкой я не решился. В какой-то миг мне что-то почудилось, и я вышел из дому, сказав, что хочу глотнуть воздуха. Но черного автомобиля я не увидел. Вокруг царили тишь да гладь.
На следующий утро я был один, совсем один. И тогда я решился проделать одну вещь, о которой стал думать со дня смерти матери. Отец боялся создавать изделия, как-то связанные с «божеским». А если мне попробовать — и по тому, какие могут выйти последствия, узнать, действительно ли я принадлежу нечистому?
Я решил сделать хрустального ангела. Вообще-то, это европейская традиция — делать на Пасху ангелов, и я знал о ней из каталогов международных выставок и альбомов по художественному стеклу. Один такой ангел очень ярко стоял у меня перед глазами, и я подумал, что неплохо было бы его повторить. Разыскал среди накопившихся у меня книг альбом, в котором я его видел, нашел нужную репродукцию, стал всматриваться. Вот он — летящий, устремленный вперед, складки одеяния развеваются, закручиваясь у ног…
В надписи под репродукцией сообщалось, что ангел этот сделан в мастерских Бад Мюнстерайфеля. Раньше я на эту надпись не обращал внимания, а теперь задумался: интересно, что это за город такой, в котором стекольное производство явно замечательное? Так я впервые обратил внимание на город, в котором сейчас нахожусь. Да что там, можно даже сказать, что так я впервые узнал об этом городе, ведь прежде я на эту подпись, что называется, смотрел, да не видел. И мне подумалось, что неплохо было бы съездить в этот город.
Стеклянная масса достигла нужного состояния, и я взялся за ангела.
Работа пошла на удивление хорошо и легко. Вот общая форма фигуры, вот крылья, вот голова — пока еще без черт лица, и даже кудрявые волосы намечены общим объемом. Но я уже знал, какое будет лицо, как эти волосы будут развеваться, как потекут складки одеяния, как обозначить трепещущие кончики крыльев.
Ангел медленно остывал на рабочем столе, а я взялся за отделку кистей рук. Левая рука была чуть вытянута в сторону, какбы удерживая равновесие в воздухе, а правая чуть устремлена вперед, и пальцы сложены так, будто захватывают щепоть соли — знак благословения, или покровительства, чего-то подобного. И надо было очень точно и тонко подчеркнуть, какие суставы пальцев напряжены, какие расслаблены, чтобы общее движение сохраняло свою естественность.
Когда это мне удалось — легче, чем когда-либо, — я взялся за лицо.
И тут… С улицы донесся гудок автомобиля, приглушенный и короткий. Моя рука дрогнула — и ангел лопнул, разлетелся вдребезги. Я застыл в ужасе.
Я никогда не слышал такого гудка, но твердо знал: он может принадлежать лишь одному автомобилю в мире — тому, который был моим наваждением, моим кошмаром.
Наша калитка скрипнула, скрипнула и входная дверь… Кто-то входил в дом.
Я метнулся из мастерской в главную комнату. Он был уже там — точно такой, каким я его запомнил с пятилетнего возраста.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
«КАРТЕЖНИКИ»
Мне повезло. У вокзальной площади шофер «коммерческого» автобуса, ехавшего до нашего города, как раз набирал пассажиров, и поезда ждать не пришлось. Я устроился у окна, в мягком кресле, шторку задергивать не стал. Мы понеслись по темнеющим дорогам — июнь, самые короткие ночи в году, и хотя мы выехали около одиннадцати вечера, было еще достаточно светло. Я смотрел на равнинные пейзажи, на появляющиеся и исчезающие городки и деревеньки и пытался представить, что если я не успею поймать и сохранить момент, то спустя сто лет никто больше не увидит ни вот этого косогора, за которым тянутся линии электропередач, ни этого сельского магазинчика в красном кирпичном приделе заброшенной церкви, ни бледных отсветов в небе… ничего. И это у меня не получалось.