Бабушка гневно размахнулась и запустила шарик далеко в малину Еремеевны.
Ася отчаянно зарыдала.
— А почему босая? Господи Боже мой, с сандалями что? Стой тут, кофту надень, холодно. Я воды согрею ноги мыть.
Ася уставилась на темное пятно за темным забором, где так внезапно и нелепо пропал ее шарик вместе с пришельцем, садами, замками и светящимися водопадами.
Бабушка принесла таз с теплой водой, ветхое полотенце и Асины тапки, поставила таз на крыльцо. Заставила Асю как следует вымыть руки, помыла ей ноги, вытерла. Согрела остывший ужин, который обиженная Ася еле тронула, напоила горячим молоком и уложила спать.
И пока бабушка отмывала на кухне в тазу навоз от ее сандалии, Ася лежала, глотая слезы и глядя сквозь заросли комнатного жасмина на голубой шарик луны, и думала, что надо бы завтра слазить в малину к Еремеевне.
Утром Ася туда слазила, оцарапала все руки и ничего не нашла. На бабушку она еще много лет обижалась и горевала по утраченному шарику.
Зато она точно знала, что пришелец был с Луны, и что именно с Луной теперь, особенно в полнолуние, надо налаживать телепатическую связь.
Осенний кросс
Когда Бирюкова упала, она стала похожа на человека. До этого она была похожа на Иванову, на Палей и на Вяльцеву.
В пятницу восьмые классы сняли с уроков и объявили осенний кросс в парке. Бессмысленней кросса бывает только осенний кросс, а бессмысленней него только осенний кросс в парке.
В парке надо дышать и смотреть. Там поздний мятый шиповник выбирается из бутона, как имаго, там опавшие листья на жухлой траве оторочены белыми иглами, как костюм снежинки дождиком по подолу. Там кленовый кустик в диапазоне от розового до багрового — багряного — включая чистый алый, как лавка шелков у Грина: «он он различал цвета: красный, бледный розовый и розовый темный, густые закипи вишневых, оранжевых и мрачно-рыжих тонов»… Там снежноягодник висит надутый, зеленовато-белый, и ждет, когда его соберешь в ладонь, холодный и упругий, и будешь пыкать его ногой на асфальте, носком кеда, постукивая по штучкам и кучкам, пык, пык, пык.
Егоровна жилистой рукой достает секундомер.
Но можно сойти с дистанции.
На месте сельской церкви построили ДК, кладбище закрыли, а могильные плиты выворотили, и стал очаг культуры в городской черте. Теперь в парке рыли траншею и валялись битые серые камни — «фена Федото» «1878 — 19…»
До кросса они стояли и ржали. Никитько сказала, что мальчишки нашли череп и им кидались, а Вяльцева орала из-за кустов, чтоб прекратили, а Бирюкова смотрела вдаль с презрением.
Брезгливое презрение — когда они так смотрели, из-под этого взгляда надо было уходить, а то проест насквозь. А Никитько старалась, но не умела, она хохотала и повизгивала, выражая энтузиазм. А может, в нее кинули черепом Аграфены Федотовны.
Жанна Егоровна свистнула, построила, первая пятерка пошла, вторая на старт, Михайлов, а ну вышел из строя, сейчас к директору пойдешь с объяснительной. Это не я, Жан Егорна, а я не буду выяснять кто, на тренировку оба можете не приходить. Ну чо вы, Жан Егорна, а ты ваще кретин.
Третья пятерка пошла, Ася! Ася Николаева, особое приглашение надо? На старт, внимание, марш!
Режет бронхи, колет печень, очень острый воздух, и ногу больно, очень больно, растяжение голеностопа на левой, колена на правой.
Второй круг. Николаева, подтянись! Жан Егоровна, у меня ноги обе растянуты, я не могу. А ты через не могу.
«Старт» на асфальте масляной краской, полоса, трещина в асфальте два, листья крутит впереди, три, Михайлов пошел на третий круг, он выбрасывает ноги, как лошадь, а я не побегу больше, я сойду с дистанции и буду пыкать снежноягодник.
Тренированная Бирюкова в голубой олимпийке идет на третий круг за Михайловым. Тренированная Бирюкова капитан школьной сборной по баскетболу, куда меня взяли запасной, и то когда Никитько заболела.
— С дороги, — свистит Бирюкова, размеренно вдыхая, зимой они так пыхтят «лыжню», и безнадежно отставшие суетливо отскакивают в снежную пыль, уступая лыжню им, взмыленным и обледеневшим, мужественно фырчащим, пропускают их, свирепых и ритмичных, упруго свистящих лыжами и пружинящих палками, и суетливо возвращаются на лыжню, теряя свои секунды и минуты.
Привычно шарахнулась, пропуская Бирюкову, у нее шнурок развязан.
— Бирюкова, шнурок на левой!
— На х** шнурок! — Бирюкова идет на рекорд, она доказывает Михайлову.
Навернулась она на полной скорости под горку, прогремела по неровному асфальту коленями, сшаркала кожу на буграх ладоней до алого мяса, приложилась даже скулой, на которой остался серый, тонко-полосатый асфальтовый след. Даже смотреть — сводит в животе, как на качелях.