И мы тогда на подмостки взошли,
И стояли — в руке рука —
И, ненужные небу, лежали в пыли
Бутафорские облака.
И нам был сценарием чистый лист
И отчаянье вместо слов,
И нам был безразличен галёрки свист
И молчание первых рядов.
А Четверг смотрел, а потом ушёл —
И никто не заметил, когда.
И Пятница следом взошла на престол,
Прекрасна и молода.
«Там на небе погром...»
Там на небе погром —
Отлетают рояльные клавиши
И перины беспомощно сыплются
вспоротым смехом.
Ах, мы тоже живём
Всё под той же кометой кровавейшей.
Но оттуда,
Оттуда уже никому не уехать.
Но оттуда — куда?
Всё уже переписано набело,
Чьи-то крылья слетают — но кружат,
Но всё же опали...
Ах, кому он теперь —
Черновик убиенного Авеля —
Сумасшедшая льдинка
В неверно поющем бокале.
«Добрый вечер, февраль, — о, какие холодные руки!..»
Добрый вечер, февраль, — о, какие холодные руки!
Вы, наверно, озябли? Постойте, я кофе смелю.
Синий плед и качалка.
И медленный привкус разлуки —
Что ещё остаётся отрёкшемуся королю?
Расскажите мне, как там на улицах?
Прежний ли город?
Не боятся ли окна зажечь на кривых этажах?
Расскажите об их занавесках, об их разговорах,
И не тает ли снег,
И не страшно ли вам уезжать?
Я, конечно, приду на вокзал.
Но тогда, среди многих,
Задыхаясь, целуя и плача, едва прошепчу:
— До свиданья, февраль!
Мой любимый, счастливой дороги!
Дай вам Боже, чтоб эта дорога была по плечу.
«Сентябри мои за морями...»
Сентябри мои за морями.
Мы не станем друг другу сниться.
Город с низкими фонарями,
Задевающими за ресницы,
Ты, растящий своих паяцев
Там, где время — стена немая,
Ты, умеющий так смеяться,
Как другие хлеба ломают, —
Я желаю тебе — погоды!
Улыбнись.
Я сдержу дыханье.
Посмотри — я твоей породы.
Я не порчу плачем прощанье.
«Ну что ж — весна!..»
Ну что ж — весна!
Улыбка обезьянки.
Лукавые очистки апельсинов,
Портовый воздух между влажных стен.
Нам ворожат
Печальные цыганки,
И мы во сне вдыхаем, обессилев,
Предчувствие дождей и перемен.
Ну что ж, пора...
«Что же стынут ресницы...»
Что же стынут ресницы —
Ещё не сегодня прощаться,
И по здешним дорогам ещё не один перегон —
Но уже нам отмерено впрок
Эмигрантское счастье —
Привокзальный найдёныш,
Подброшенный в общий вагон.
Мы уносим проклятье
За то, что руки не лобзали.
Эта злая земля никогда к нам не станет добрей.
Всё равно мы вернёмся —
Но только с иными глазами —
Во смертельную снежность
Крылатых её декабрей.
И тогда
Да зачтётся ей боль моего поколенья,
И гордыня скитаний,
И скорбный сиротский пятак —
Материнским её добродетелям во искупленье —
Да зачтутся сполна.
А грехи ей простятся и так.
«Оx, разучилась вязать узелок!..»
Оx, разучилась вязать узелок!
А бабка умела.
Наше ль добро обернуть тяжело
Лоскутом белым?
Что нам с собою? Тетради сгорят,
Хлеб зачерствеет.
Всё же исполним прощальный обряд —
Накрест затянем назначенный плат.
Кто как сумеет.
В руки — и с Богом!
Травы не пригнём —
Так невесомы.
Не обернёмся и не упрекнём.
Что нам показывать муку при Нём —
Невознесённом?
Вслед захлебнётся в сырой теплоте
Чей-то невольник...
Стоит ли медлить на самой черте?
Как мы условны на здешнем холсте!
Даже не больно.