Несколько месяцев, проведенных без Светланы, теперь были не в счет, самое важное заключалось не в них, а в том, что именно сейчас, сию секунду, Анатолию нужно было увидеть ее глаза, услышать голос, почувствовать запах волос. Все, что было до этой минуты, не имело никакого значения, потому что было не с ним, а с кем-то другим, чужим и страшным.
Анатолий ощущал в своих ладонях тяжелые локоны шелковистых волос цвета поздней осени. Смешавшись, светлые и темные пряди, отсвечивающие закатным золотом, скользили по его ладоням, преломляясь на свету и играя всеми оттенками шуршащих под ногами октябрьских листьев. Боже мой, каким он был дураком, отталкивающим от себя счастье обеими руками! Да разве есть в мире что-то, что могло быть прекраснее этих ямочек на щеках, этих темно-янтарных глаз и милой, доброй улыбки.
Он отдал бы все, лишь бы вычеркнуть из Светланиной памяти эти злосчастные полгода. Смять бы эти дни, словно ненужный лист, и бросить в первую попавшуюся урну на перекрестке!
Сердце Анатолия сжималось от резкой боли; ледяные волны страха окатывали его с ног до головы щемящей сладкой волной наслаждения. Рвущийся из груди стон пробегал по каждой клеточке тела. Боль, терзавшая Анатолия, была мучительной, но настолько нестерпимо сладкой и одуряюще неотступной, что хотелось переживать ее снова и снова.
Сквозь шум в ушах и головокружение Анатолий услышал, что объявили его станцию, и заставил себя открыть глаза. Ни пожилого франта с дипломатом, ни модной парочки в вагоне уже не было. Он стремительно выскочил из вагона, взбежал по лестнице и оказался на улице.
Морозный воздух немного отрезвил его разыгравшееся воображение. Оглянувшись, он заметил женщину с охапкой тощеньких букетиков пушистой ароматной мимозы. Из-за желтого моря крошечных горошин орлиный профиль с высокой горбинкой на носу был почти не виден, но черная полоса сросшихся над переносицей бровей неоднозначно намекала на происхождение торговки. Переминаясь с ноги на ногу, она дышала на красные широкие ладони рук, сжимающих шуршащие упаковки, и по-хозяйски, неторопливо, рассекала площадь у входа в подземку.
Проходя мимо нее, Анатолий взглянул на мимозу и невольно замедлил шаги. Маленькие круглые цыплячьи шарики, подставляя ветру свои пушистые щеки, роняли на рукав куртки женщины темно-лимонную пыльцу. Среди людской суеты и холодной снежной неуютности улицы они выглядели крошечным островком долгожданной весны. Пар от дыхания женщины попадал на желтые мохнатые шарики и оседал на них капельками воды. Прижимая мохнатые щеки к прозрачному целлофану, упругие шарики мялись, ломая ворсинки и закрашивая обертки матовой желтизной.
Купив букет, Анатолий заспешил к родному дому. Ноги сами несли его по переулку, исхоженному тысячу раз вдоль и поперек. Хотелось громко смеяться и, расставив в стороны руки, бежать, как в далеком детстве, представляя, что летишь на самолете. Этот путь, еще полгода назад казавшийся ему дорогой на Голгофу, был единственной тропинкой, способной вывести из тупика, куда он сам себя загнал. Рухни сейчас мир, тресни земля под ногами, ухватившись за самый край пропасти, он бы вылез и все равно, чего бы это ни стоило, добрался до родного порога, на четвереньках, ползком, да как угодно, лишь бы быть там, где осталось его сердце… Сумерки, накрывшие город, заливали воздух лиловым светом. То здесь, то там вспыхивали теплыми квадратиками безликие проемы хмурых окон. Под редкими порывами злого ветродуя сиротливо дрожали на балконах провисшие бельевые веревки. Мелкий снег окутывал улицы и дворы.
Держа букет, словно бесценное сокровище, Анатолий завернул во двор и с трепетом посмотрел на знакомые окна. Три окна из четырех были темными, и только в большой комнате горел свет. Отойдя с дорожки в сторону, Анатолий остановился и глубоко вдохнул. От того, как пройдет сегодняшняя встреча, будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. Что он скажет, как посмотрит, — за всю долгую дорогу он так и не решил самого главного.
Почувствовав, что холодный воздух заполз за ворот, он попытался поправить соскользнувший шарф, но застывшие на ветру пальцы не слушались. Повернувшись к ветру спиной, он зажал букет мимозы коленями и негнущимися руками стал застегивать верхнюю пуговицу куртки. С трудом вдыхая стылый февральский воздух, Анатолий дрожал от озноба, бившего его с головы до пяток. В голове гудело, и он не мог сосредоточиться на самом важном.
Внезапно его руки застыли, а дыхание почти остановилось. За спиной, на дорожке, в нескольких шагах от него, зазвучал смех, который он узнал бы из многих тысяч. Проверять не имело смысла, потому что ошибки быть не могло: голос принадлежал единственной женщине в мире, его Светлячку.