Никогда прежде Талиессин не был так уверен в том, что он делает. После двух уроков изящной словесности — он изучал стихосложение и разучивал некоторые произведения, созданные в минувшие эпохи, поскольку правящая королева считала эти знания необходимыми, — Талиессин вырвался наконец на свободу и заглянул в комнаты Эмери.
Ни самого Эмери, ни оставленной там девушки он не обнаружил, и непонятно почему это встревожило принца. Он прошелся среди маленьких вещиц, увидел перо и чернила, нахмурился. Прежде ему не доводилось замечать за Эмери склонность к сочинительству; должно быть, придворный писал письмо. Любовное? Вряд ли — Эмери, насколько знал принц, в подобных историях никогда не снисходил до переписки, предпочитая «улаживать все лично».
Талиессин нахмурился. Он знал, что в похожих ситуациях нужно восклицать: «Кажется, здесь затевается интрига!» — но делать этого не стал. Еще одна вещь насторожила его: на полу, на кровати, даже на столе были разбросаны куклины вещицы. Эйле переоделась. Нетрудно даже догадаться, во что: обрезки мужской одежды, слишком длинной для миниатюрной девушки, также валялись повсюду. Эмери не потрудился убрать их, а это означает, что он спешил.
Талиессин решил начать поиски с Эйле: это было ему и проще и интересней.
Бесконечная анфилада, которую представлял собой первый этаж королевского дворца, распахивалась перед стремительно шагающим Талиессином, так что принцу начинало казаться, будто он попал в коридор отражений — зеркало в зеркале. Здесь нечасто видели его высочество — наследник трона всегда был занят: то уроками, то развлечениями, то библиотекой, то верховой ездой и приключениями в городе. Сейчас не все даже узнавали его.
Он видел маленькие будуарчики дежурных придворных дам. На виду у всех красавицы приводили себя в порядок, дабы достойно нести дежурство при особе ее величества. К этому давно все привыкли. Любой находящийся при дворе королевы постоянно остается на виду, чем бы он ни занимался. Одна из дам, заслышав мужские шаги, даже не обернулась: бросив своему отражению в зеркале лукавую улыбку, она проговорила:
— Эй ты! Затяни мне шнуры на корсаже!
Талиессин молча подошел и потянул за витые шнуры с золотыми кисточками.
— Туже, — приказала дама.
Он подчинился и завязал узелок, после чего потрепал даму по волосам — как погладил бы собачку или птицу — и невозмутимо двинулся дальше.
Шуршание юбок, легкий стук бархатных туфелек, цокот подкованных сапог, звяканье металла, музыка, приглушенные голоса — все это сопровождало Талиессина на всем его пути сквозь комнаты. Он улавливал запахи благовоний, паркета, лакированных шкатулок, пару раз — резкий звериный дух, исходивший от маленькой обезьянки, и в одном из помещений неожиданно сладкий аромат только что поджаренного мяса: там подкрепляли силы четверо гвардейцев.
Рабочая комната старшей мастерицы находилась где-то здесь — Талиессин был готов пройти весь дворец насквозь: одно из помещений непременно окажется тем, которое он ищет. По слухам, ни один человек в Королевстве не мог бы в точности сказать, сколько комнат в анфиладе королевского дворца. И уж тем более неизвестным оставалось их точное расположение. Имелось несколько десятков входов. Обычно придворные разбирались только в том участке дворца, который имел отношение к их службе, а все прочее представляло сплошную мешанину и путаницу. Особенно если учесть, что хозяева комнат постоянно менялись: кто-то уезжал, кто-то появлялся новый, иногда случались переселения — фрейлины менялись залами с камердинерами, пажи перемещались туда, где прежде находилась буфетная, и так далее.
Талиессин и не пытался что-либо понять или запомнить. Он просто шел и шел, пока наконец не увидел на стене огромный гобелен, растянутый на раме. Отдельные части гобелена были готовы и сшиты между собой; другие еще оставались незавершенными — на том месте, которое было им предназначено, зияли провалы.
Перед гобеленом на высоком табурете сидела женщина в простой белой блузе с подвязанными рукавами и длинной, очень широкой юбке с множеством карманов. Казалось, она едва прикасается иглой к тем местам, где заметны были швы на стыках фрагментов; однако спустя несколько секунд всякие следы искусственного соединения исчезали, и глазам наблюдателя представала безупречно выполненная единая картина.
Талиессин вошел в комнату, остановился за спиной у мастерицы. Она даже не обратила на него внимания — привыкла. Затем принц медленно обвел комнату взглядом: ни украшений, ни места для отдыха здесь не имелось. Под окном, спиной к яркому свету, сидела еще одна мастерица: ее фигура представала темным силуэтом, и разглядеть лицо девушки было невозможно. Талиессин не столько узнал ее, сколько ощутил ее присутствие.
Стремительным движением он переместился к окну, нагнулся к ней:
— Эйле!
Она тихо вскрикнула и метнулась к нему, уронив с колен корзину и потеряв на полу иглу. Эйле вскинула руки, чтобы обхватить Талиессина за шею. Цепочка звякнула и потянула левую руку назад. Эйле отступила к стене. Она вдруг ощутила жгучий стыд, которого прежде не испытывала. Еще минуту назад ей представлялось делом вполне обычным то обстоятельство, что старшая мастерица, недовольная поведением подчиненной, посадила ее на цепь. Но все изменилось, едва об этом узнал Талиессин.
Принц тоже отступил от своей возлюбленной. Провел кончиками пальцев по ее лицу, груди, поясу, как бы оценивая нелепый мужской наряд, в который она была облачена. Затем спросил:
— Ну, и кто это сделал с тобой?
Она виновато отвела глаза в сторону.
— Эмери.
— Для чего?
— Ему было нужно, чтобы я передала письмо.
— Теперь ты — паж?
— Кукла меняет пол вместе с одеждой.
— Теперь я понимаю, почему ты ушел от меня с этой женщиной, милый паж, — кивнул принц, бросив мимолетный взгляд на старшую мастерицу. — Насколько я понимаю, это она посадила тебя на цепь.
В этот миг старшая все-таки обернулась, заранее хмурясь: ей не понравилось, что любопытствующий придворный кавалер отвлекает от дел наказанную работницу. Увидев немолодое, дряблое лицо старшей, Талиессин фыркнул:
— Ну, я понимаю, почему она это сделала! Боится, что ты сбежишь, не так ли? У нее есть все основания для беспокойства. Ни один паж долго такого не выдержит.
Старшая не понимала, о чем идет разговор. Она попросту была недовольна, вот и все. Затем выражение ее лица изменилось — она узнала Талиессина. Быстро спустившись с табурета, старшая присела в почтительном поклоне.
— Простите, что не сразу узнала вас, ваше высочество. Вы — редкий гость во дворце вашей матери.
— Снимите цепочку с этой девицы, — приказал принц, не отвечая на приветствие.
— Ваше высочество, эта девушка...
— У меня такое странное чувство, будто меня ослушались, — заметил принц, созерцая потолок. — Этот хорошенький искусственный мальчик — моя возлюбленная. Нечего таскать чужие игрушки! Ясно вам? — Он чуть присел и на пружинящих ногах перебежал комнату наискось. Это выглядело жутковато — на мгновение принц превратился в странного зверька, косящего дикими зелеными глазами и вытягивающего губы в трубочку. Затем Талиессин выпрямился и принял небрежную, изысканную позу — истинный придворный.
— Я развратник, — сообщил он мастерице. — Отдай мне мальчишку, старая карга! Он — мой.
— Какого мальчишку, ваше высочество? Это — девушка!
— Что? Он ввел вас в заблуждение? — Талиессин обернулся к Эйле. — Как ты мог?
— Простите, — пролепетала Эйле. — Меня переодели, вот и все.
Талиессин увидел, что губы у старшей мастерицы дрожат, в глазах проступают слезы, и остановился.
— Я не хотел огорчить вас, — сказал он совершенно другим тоном. — Все время забываю, что не всякий привычен к моим выходкам. Эта девушка, переодетая неряшливым, но милым мальчиком, — моя любовница, и я хочу, чтобы она ушла со мной.
— Она — собственность дворца, — пробормотала старшая, протирая лицо платком.
— Полагаю, моя мать не станет возражать, — отозвался принц. Он подошел к столу и пошарил среди корзинок и подушек с иголками. — Где у вас ключ?