Резко распахнувшиеся двери испугали вмиг притихшую Миланиссу, которая смотрела на приближение мужа своего в свете свечей. Он был высок, красив и статен. Волосы его, обычно собранные сзади, свободно спадали на шею его, шаг его был размерен и уверен.
Миланисса замерла.
— Ты хорошо себя чувствуешь, жена моя? Нет ли неотложных нужд у тебя? — он говорил на наречии мест, откуда родом Миланисса, но она не понимала его, не слышала, она внимательно смотрела на губы мужа своего и думала только об одном, и от этого загорались стыдом щёки её.
— Поцелуй губы мои, — Миланисса притихла, она хотела поприветствовать мужа своего, но слова, которые она выучила первыми, сами сорвались с уст её.
— Несчётное количество ночей я мечтал об этом.
Миланисса не поняла, что муж её, всадник, поднял её, словно вес её был подобен пуху, и отнёс на ложе с белыми покрывалами и простынями из шёлка и льна, под пологом из полупрозрачной ткани с вышивкой серебристыми нитями и каменьями.
Она лежала на ложе своём и целовала мужа своего, гладила его грудь, спину и шею, она никак не могла оторваться от своего всадника, а он никак не хотел останавливаться.
Иногда она говорила на своём наречии, иногда на его, но чаще он понимал её без слов, и она его так же. Её глаза распахнулись и в удивлении смотрели на мужа своего, когда он снял одежды свои, она провела рукой по шраму его и чуть не заплакала от того, что кто-то посмел причинить зло её всаднику, но от слёз отвлекли её губы его.
Она ощутила бедром горячую плоть и, посмотрев, всё, что смогла произнести:
— Много! — это было единственное, что она вспомнила из тех слов, что выучила она из наречия Дальних Земель, и что подходило бы по значению. — Ты уверен, что это… делается этим? — почти в панике проговорила на своём наречии. — Мне никто не говорил, что… это… такое огромное, ты же мог спутать, что-нибудь, всадник?
И, к удивлению её, Кринд засмеялся и сказал, что он уверен и не спутал. Он попросил верить ему и отпустить страх свой и стыд, отдавая тело своё мужу своему.
Миланисса так бы и сделала, но её опять отвлекли поцелуи, а потом ещё раз, и ей было некогда отпускать стыд свой, она наслаждалась поцелуями всадника своего и была счастлива этим.
Он обнял её, согнул ноги её в коленях, разводя их, одновременно целуя губы её, шею, грудь и особенно часто соски, что очень понравилось Миланиссе.
Она почувствовала жар и боль, и испуг, и стыд, но снова забыла об этом, потому что поцелуи мужа её были сладкими, страстными, и он, конечно, бесчинствовал с телом её, но Миланисса была счастлива этим и вскоре забыла боль свою и стыд.
Стыд ещё возвращался к Миланиссе, даже после рождения первенца, порой муж её ласкал её так, что ей становилось стыдно, но она быстро забывала об этом от поцелуев его и похоти.
Законы Дальних Земель оказались не так уж страшны и запутанны, и Миланисса не нарушала их, живя в доме мужа своего, встречая его каждый вечер, целуя и ублажая дух его и тело — ведь и её дух и тело оставались довольны.
И только спустя зиму, когда Миланисса хорошо выучила язык своего нового дома, она узнала, почему люди на площади подняли гул, и прекратились песни жриц в храме Главной Богини.
Муж её Кринд не только брал тело и духу жены своей, принимая его, но и отдавал так же своё, а Миланисса принимала его тело и его дух. Кринд был первым, кто произнёс слова, подобные этим, в храме Главной Богини, и Верховная Жрица приняла клятву его, повязав шёлком их жизни.
Глава бонусная 9. Меаглор. Эпилог
(Действия происходят примерно, когда Эвиси уже была во дворце Меланмира, ещё не в Морахейме.
В диалоге Меаглора другие Земли — это Морахейм, не забываем, что он лекарь, травник, а не политик)
Боль то пронзала тело, то отступала, когда небытие поглощало разум воина, чтобы снова кинуть в невыносимый круговорот боли. И так из раза в раз, изо дня в день.
Он слышал голоса, которые, то появлялись, звеня в голове его, то исчезали вовсе. Яркий свет резал глаза, принося ещё большую боль.
Но боль приходила не одна, вместе с болью возвращалось сознание и видение — светлая дымка, пряди цвета мёда.
Чем чаще разум воина выныривал из забытья, тем чаще он видел эти пряди, и казалось ему, что злые духи шутят над ним, что путают разум его и сознание, путая явь и сон, забытьё и разум.
Постепенно боль отступала, оставляя место слабости и бесконечной сонливости, но и это проходило. Новый день ворвался птичьим гомоном и невыносимо яркими лучами солнца, что били прямо в лицо воина, заставляя зажмуривать тяжёлые веки его.