— То есть это произошло тогда, когда его отец сказал, что собирается послать его на работу в цех?
— Да.
— Мистер Шеридан, должно быть, черствый человек.
— Нет, — задумчиво произнесла Мэри, — не думаю. Мне кажется, он просто чего-то не понимает, к тому же он из тех, кто доводит начатое до конца. Жаль, что я посмотрела на несчастного мальчика именно в ту секунду! Боюсь, мне уже не забыть…
— Я бы не стала обращать на такое внимание. — Миссис Вертриз слабо улыбнулась, и было в ее улыбке что-то неуловимо коварное. — На твоем месте я бы думала о чем-то поприятнее, Мэри.
Мэри засмеялась и кивнула.
— Вы правы! Вокруг столько хорошего, возможно, если подумать, слишком хорошего… даже для меня!
Она ушла, а миссис Вертриз выдохнула, точно с ее плеч свалилась ноша, и, мечтательно улыбаясь, принялась готовиться ко сну.
Глава 8
Случайно заглянув в «закупленную оптом» библиотеку, Эдит резко остановилась, увидев там одинокого Биббза. Он задумчиво рассматривал выведенное золотом стихотворение в перламутровой рамке:
— Биббз! — сердито окликнула его Эдит. Неожиданно побагровев, она вошла в комнату, окутанная ароматом фиалок, гораздо более сильным, чем мог бы исходить от прикрепленной к лацкану пальто бутоньерки.
Биббз не оглянулся, лишь мрачно покачал головой: стихотворение, кажется, расстроило его.
— Довольно незрело, правда? — спросил он. — Должно быть, они наградили тебя, заметив, что ты хорошенькая, вряд ли из-за одних только рифм.
Эдит воровато посмотрела через плечо и резко, пусть и шепотом, произнесла:
— По-моему, не слишком любезно с твоей стороны упоминать об этом, Биббз. Ах, если б только мне дали возможность позабыть обо всей этой чепухе. Я не просила помещать стихотворение в рамку, я умоляла папу прекратить хвалиться им; кто бы мог предположить, что после того ужина ему взбредет в голову зачитать его перед такой толпой! А когда они накинулись с вопросами о других моих стихах, и пишу ли я их, и по какой причине я бросила их писать, почему то, почему сё, я была готова от стыда сквозь землю провалиться!
— Могла бы сказать, что вдохновение иссякло, — предложил Биббз.
— Ничего я не могла! Каждый раз, как только кто-то заговаривает об этом, я задыхаюсь от унижения.
Биббз выглядел огорченным.
— Стихотворение не НАСТОЛЬКО плохое, Эдит. Тебе же было всего семнадцать, когда ты его написала.
— Ох, замолчи! — огрызнулась она. — Жалею, что у меня пальцы не отвалились, когда я впервые к нему прикоснулась. Может, тогда у меня хватило бы ума не трогать его. Напрасно я так поступила, вот и мучаюсь…
— Хватит тебе, — успокоил брат. — Со мной никогда в жизни не случалось ничего столь лестного. То была моя лебединая песнь перед отправкой в цех, мне приятно, что кому-то оно так понравилось и…
— А мне оно НЕ нравится! — воскликнула она. — Я его даже не понимаю… папа носится с этой наградой, как курица с яйцом. Ненавижу! По правде говоря, я и не думала, что получу приз.
— Может, они подумали, что отец выделит школе денег, — пробормотал Биббз.
— Ну, мне надо было что-то сдать, а я не могла написать НИ СТРОЧКИ! Ненавижу поэзию, к тому же Бобби Лэмхорн теперь меня подначивает «пением средь ясных звезд». В его устах это звучит так слезливо и сладенько. Ненавижу!
— Эдит, с этим надо что-то делать. Уезжай за границу, смени имя…
— Заткнись! Я кого-нибудь найму, чтобы эту гадость украли, сожгу ее при первом же удобном случае. — Она раздраженно пошла к двери. — Хотелось бы думать, что стишок меня не переживет!
— Эдит! — позвал Биббз, когда она была уже в коридоре.
— Что еще?
— Хочу спросить: я и впрямь выгляжу лучше… или ты успела ко мне привыкнуть?
— О чем это ты? — сказала она, вновь появившись на пороге.
— В первый день, на вокзале, ты не могла на меня смотреть, — объяснил Биббз в своей бесстрастной манере. — А теперь я заметил, что можешь. Вот я и спрашиваю…