Оказавшись с развязанными руками, Ганнибал собрал совещание на тему: «Что делать дальше?» На Рим пока решили не идти, все же сорок три тысячи человек не могут штурмовать город, в котором будет укрываться пятьдесят тысяч воинов и ополчение. Решили пока потратить время на укрепление итальянских позиций своей армии и на поиск союзников.
Лев Карфагена победоносно двинулся через Умбрию к Сполетию; опустошив поля вокруг этого города, он подошел к его стенам, но, натолкнувшись на сопротивление и не имея намерения тратить время на осаду, отступил и двинулся в Пиценум, где простоял несколько дней, а оттуда к побережью Адриатического моря и далее в Апулию.
Но почему-то италийцы не спешили отпасть от Рима и приветствовать «освободительную» армию Ганнибала. Никто его «хлебом-солью» не встречал. Напротив, день и ночь готовится оружие, строятся укрепления, свозится в крепости провизия. Такой крах своей «итальянской политики» великого полководца не обрадовал. Более того, он впал в ярость. Тактика «бархатных перчаток» сменилась на тактику «жесткой руки». Не хотите жить мирно? Как хотите!
Теперь на своем пути Ганнибал беспощадно грабил и уничтожал местное население. Очевидно, после Тразименского озера Ганнибал на какое-то время усомнился в возможности привлечь на свою сторону италийских союзников и решил прибегнуть к старой и доброй тактике «выжженной земли», чтобы запугать потенциального неприятеля. Он отдал приказ убивать всех взрослых мужчин, которые встречались его солдатам. Добычи захватили так много, что ее уже не могли нести за собой, и это удесятеряло силы пунийских наемников, заставляло их рваться к новым сражениям. Заодно Ганнибал закрыл все свои долги перед солдатами. Даже заболевших лошадей и людей, чтобы избавить от парши и прочей коросты, купали с благородном старом вине. И помогало!
Тем временем, Кирилл довольно быстро разобрался с Пьяченцой. Консул Сервилий сбежал с армией, чтобы защищать Рим, так что римские колонии на севере были обречены. Подъемного моста перед воротами не было, так что ров здесь прерывался. Ночью, арбалетчики Кирилла подавили часовых на ближайших башнях, а саперы, под прикрытием больших дощатых щитов «павуа», подкатили к воротам большой бочонок с порохом. И убежали обратно. В это время галлы в темноте задрапировали себя ветвями и, подобно лисам и ласкам, неслышно подползли к стенам города.
Взрыв дьявольской мощи вышиб ворота как пробку из бутылки шампанского, а взрывной волной римских воинов побросало с башен вниз. В город, подобно изголодавшимся волкам, устремились ревущие полчища галлов. Контрактники Кирилла сопровождали их, чтобы подавить очаги сопротивления. Началось ужасное побоище. К полудню Пьяченца была сожжена и превратилась в пепелище, где не осталось никого, кто мог бы раскрыть рот и произнести звук. Прямо скажем, это была не самая грандиозная битва в истории человечества.
Далее настала очередь Кремоны. Там все было проделано аналогично. Римские стены и башни были уничтожены, словно растопленный воск. Подобно умирающим от голода медведям, пробравшимся в овчарню, галлы с дикими глазами носились по городу. Кельтские воины с воем взламывали двери и врывались в жилища, чтобы намертво сразить отчаявшихся мужчин, а затем поразить клинками и женщин. Следом последовали Мутина и Таннет. И снова полный успех.
А это все были не хухры-мухры, не какие-нибудь городишки союзных италиков. Нет, это были поселения, основанные на завоеванной территории поселенцами из самого Рима. А это значит что? К почти пяти тысячам охранявших их солдат, прибавим десять тысяч славящимся своим высокомерием римских граждан (не считая женщин и детей), в том числе 6 тысяч потенциальных «мобиков». В итоге двух полноценных легионов недосчитаются римляне.
А потеря людей сродни полученным в бою ранам, только раны армии лечатся закрывающим брешь свежим пополнением, подобным шраму, который защищает находящуюся под ним плоть. Без возможности обновления римская армия, как и отдельный солдат, умрет от ран, а ее жизненную силу впитает плодородная земля Италии.
После того, как Кирилл разобрался с Кремоной, Плаценцией, Мутиной и Таннетом, учитывая, что Генуя и Верцеллы уже были в руках лигуров и галлов, на севере оставалась только одна греческая колония Аквилея. Но она была приблизительно на месте Триеста, то есть фактически на границе с Иллирией. А ту глушь тащиться было не с руки. Особенно когда под носом маячили Лука, Болонья, Пиза и Флоренция. Более лакомые куски. Ибо не хрен всяким самоуверенным зодчим городить «падающие башни». У нас они быстро завалятся, как миленькие.