— Скажи, а как у вас отношения с соседями? — спросил Степан, чувствуя наливающийся тяжестью ком в груди.
— Вы про баррикадников? Нормально. Они так рады, что им разрешили проход на Кольцевую, а там и на Полис! И не надо к фашам на поклон ходить… Тут прежнее начальство прямо настоящий железный занавес установило. Теперь отменили, естественно.
— Значит, они меня тоже без проблем пропустят?
— Конечно, я вас провожу.
«…не нужно было приезжать, лучше бы остался, подождал, как Август просил… Может, назад уехать?.. — необустроенная диспетчерская, в перегоне до Киевской, где Степан очнулся, показалась ему самым уютным и безопасным местом во вселенной. Он вспоминал ее обшарпанные серые стены с ностальгической теплотой. — И почему я решил, что он в „той самой“ комнате? Мало ли, где еще… Может, с какой-нибудь бабенкой расслабляется — дело молодое, а он победитель… Зачем я иду в этот проклятый туннель?..» — спрашивал себя диггер, устремив взгляд в пол и шагая за проводником.
Он никогда раньше не бывал ни на Краснопресненской, ни на Баррикадной, но обычное его остронаблюдательное любопытство забилось в угол души и не выглядывало, заслоненное силой, которая вынуждала Степана переставлять ноги и толкала в туннель, ведущий к Пушкинской.
«Почему я решил, что найду Августа в „той самой“ комнате? Что ему там делать? Надо спросить про Дружинина, наверняка его отправили наверх с остальными…»
Но спросить Степан так и не решился, а потом уже было поздно: он стоял за вторым блокпостом, и перед ним раскрыл зев туннель, памятный до мельчайших подробностей.
Как-то давно, когда Августу было пятнадцать или шестнадцать лет, они обсуждали вопрос о наказаниях людей вообще и своих врагов в частности, но к пониманию, как чувствовал Степан, так и не пришли.
— …И вот ответь: разве тебе не приходилось самому убивать? — говорил парень.
— Приходилось. И, к сожалению, изменить этот факт нельзя… Не оправдываюсь, но скажу, что многое зависит и от того, как ты это делаешь. Хотя, наверное, убитым это все равно… Оно имеет значение для тех, кто остается в живых. Понимаешь меня? Страшно, когда человек упивается смертью, когда он смакует чужие страдания… Наверное, это звучит для тебя глупо.
— Нет, не глупо. Просто я считаю, что если подняли руку на меня или на кого-то из моих близких, то я имею право отомстить. Настолько жестоко, чтобы больше никому в голову не пришло попытаться по вторить нападение, — горячился Август.
— В древности так и было. Принцип талиона: око за око. Но цивилизованные люди от него отказались. Только беспристрастный суд может определить меру наказания. Поэтому и нужны присяжные, свидетели… Ведь один человек может ошибаться, особенно, если задеты его чувства. И, в любом случае, разве смерть врага не достаточное наказание ему и награда тебе?.. Вот, знаешь ли, была легенда о драконе, который терроризировал целую страну. Убить его можно было, только вырвав сердце. Множество смельчаков пытались это сделать, но ни один не смог вернуться из логова, где обитало чудовище. Однажды в жертву дракону взяли деревенскую девочку, и ее брат пошел мстить. У него не было настоящего меча, а только деревянный, который он сделал из сосны. И все же произошло чудо, он сумел победить дракона. Да только, вырывая ему сердце, сам испачкался в ядовитой крови и, отравленный, вскоре превратился в монстра.
Степан, конечно, понимал, что стояло за этим разговором, и старался быть максимально осторожным.
— Разве враг не должен чувствовать, что умирает? Я бы не отказался вырвать кое-кому живьем сердце…
— Нет, не говори так, даже в шутку! — воскликнул Степан. — Есть вещи, сделав которые, ты потеряешь право называться человеком.
— Ну ладно, ладно. Если ты так против пыток, хотя эти сволочи именно того и заслуживают, тогда выход один: отправить их за герму без противогазов, оружия, босиком, — сказал Август, криво улыбнувшись.
— Дело не в том, что я против пыток или «за». Просто нельзя вставать на одну доску с отъявленными преступниками, — ответил Степан. — Если ты берешь на себя руководство людьми, то справедливость должна быть для всех. И еще запомни: когда человек переполняет чашу зла, она выливается на него.
— Ой, ну вот только не надо этой зауми! — поморщился Август. — И так все понятно. Значит, если, — а вернее, когда — Дружинин попадется мне, он отправится голым наверх. Договорились?
А через несколько дней диггер обнаружил листок, будто забытый на столе.
Прочитав это строчки, Степан удивился их зрелости. Он не умел писать стихи, и, сколько себя помнил, рифмы были для него, как тайна за семью печатями, но тут вдруг в голову пришли слова, которые он приписал внизу:
Оставив листок лежать там, где нашел, и ничуть не удивившись, когда тот бесследно исчез, Степан долго еще чувствовал в душе горький осадок, догадываясь, что не смог пробиться через защитные оболочки, которыми Август окружил свое сердце.
Оказавшись возле не изменившегося за эти годы знакомого поворота в туннельчик без рельсов, диггер пришел в себя и огляделся. В нескольких метрах возле зажженного фонаря, бросающего узкий луч, который рассеивал бархатную темноту, молча сидели два бойца. Увидев Степана, один из них поднялся и, подойдя вплотную, почти шепотом сказал:
— Греби отсюда. Нечего тут…
— Начальник Пресни там?
Неизвестно, каков был бы ответ, но тишину разорвал крик, в котором пульсировала боль.
— Нельзя туда. Говорю же, нельзя… — боец пытался поймать диггера за рукав, но отступил, увидев его помертвевшее лицо.
Адское дежавю захватило Степана, когда он толкнул створку незапертой двери. На полу виднелись лужицы рвоты и сгустки крови, а стоны отражались от забрызганных кровью стен темноватой каморки и возвращались в центр, к телу, привязанному к перекладинам, сбитым наподобие креста. Возле стены, на полу, как сломанная кукла, скорчилась маленькая неподвижная фигурка.
— …будь ты проклят!.. Ребенка за что… мучаешь? — донесся из каморки придушенный всхлип.
— Да я еще даже не начинал. Ха! Дружинин, ты до сих пор еще ничего не понял? Шесть лет каждую ночь ты мне на этом месте снился, — с холодным равнодушием произнес кто-то, неразличимый в полумраке комнаты. — Про дочь твою, признаюсь, узнал недавно. Это меня очень порадовало, что у тебя дочка есть. Посмотри на нее в последний раз. Потому что завтра она на Чеховскую поедет, в гости к тамошнему начальнику.
Репутация извращенца, садиста и педофила прочно закрепилась за одним из фашистских лидеров — именем Маркуса Карди в Метро пугали не только детей.
— Отпусти… ее… умоляю! — захлебываясь, скулил распятый.
— А ты сестру мою отпустил?..
Степану казалось, что он висит в невообразимой высоте, ухватившись за последнее звено цепи, а оно предательски выскальзывает из пальцев, и вот уже отчаяние, как тяжелая вода, смыкается над головой. Ему хотелось ослепнуть, чтобы не видеть, лишиться слуха, чтобы ни один звук не просочился в уши, он не хотел узнавать этот голос, но слова безжалостно вонзались в него:
— Ты еще помнишь, паскуда, что с ней сделал? Помнишь?