Помнишь моего сослуживца Саэки? В прошлом году он построил дом за городом в современном стиле. Составлял проект вместе с женой. Всё было у них продумано. Идеал! Не чета каким-то там обычным японским домам. Ничего лишнего. Всё до мелочей выверено. Саэки очень гордился своим домом. Но… недолго. Теперь он о нём слышать не может.
Я как-то спросил его:
— Ну, как твой новый дом?
Так бедный Саэки прямо позеленел.
— Молчи! — говорит. — Слышать о нём не хочу. Разве это дом? Музей! Кунсткамера! Паноптикум! Ни отдыха, ни покоя. Я в нём пяти минут усидеть не могу.
Вот тебе и ответ — с жёнами может случиться то же самое.
Мне кажется, в супружеской любви чего-то должно недоставать, не хватать. Может, «не хватать» — не совсем удачное слово. Но… в общем… нужен какой-то непорядок… Скажу так: слишком образцовая жена быстро приедается, равно как и слишком образцовый муж. Скучно! От этого быстро устаёшь. От такой жены захочется убежать, спрятаться. Ну, вот сама посуди. Прихожу я со службы. На работе за целый-то день порядком измотаешься — и физически, и духовно. Хочется отдохнуть по-человечески. Лечь спать или поваляться просто так, ни о чём не думая и, главное, не слыша всех этих «туда не ляг», «того не тронь», «о том не думай».
После женитьбы я почему-то лишился приятного для меня отдыха. Мне всё запрещено. Словно я живу не дома, а в гостях.
Помню, как-то прихожу со службы — это было, когда мы ещё только поженились, — в квартире убрано, прямо всё блестит. Татами сверкает. Пол на веранде как зеркало: смотреться в него можно. Труда, видно, положено было немало. Ну, я пришёл, разделся, прилёг отдохнуть, закурил. И случайно уронил на татами пепел. Ты заметила и, не говоря ни слова, как и положено «идеальной» жене, подошла, вытерла. Но твой взгляд говорил яснее слов: вот, мол, я убираю, а ты пришёл, развалился и ещё пепел роняешь.
С тех пор я, как ни приду домой, и лечь боюсь, и сесть боюсь, и закурить не могу. Нет, я, конечно, и ложусь, и сажусь, и курю, но всё это мне не доставляет настоящего удовольствия — постоянно думаешь, как бы в чём не провиниться. Разве это отдых? Мука одна!
Конечно, это мелочи. Но ведь вся жизнь складывается из таких мелочей. Разве дело только в пепле? Я во всём чувствую себя несвободным. Мне бывает ужасно неуютно среди этой твоей торжественной парадности.
Всем мужчинам дозволено в воскресенье поваляться, посмотреть телевизор, но я в таких случаях всегда вижу твоё осуждающее лицо.
Разумеется, вслух ты ничего не говоришь. Молчаливый упрёк — тонко придуманный тобой метод воспитания.
Однажды ты, как бы невзначай, сказала: — Знаешь, муж С. по воскресеньям посещал курсы английского языка. Теперь его посылают работать в Америку.
— Ну и что? — ответил я безразличным голосом. Мне очень хотелось тебя позлить.
Я с ужасом думаю: что, если ты станешь матерью, если родится ребёнок? Ты ведь отравишь ему существование. Не так сидит, не так стоит, не то делает. Ты заставишь его день и ночь заниматься, окончить с отличием школу, чтобы он поступил в лучший университет. Да ещё будешь считать себя образцовой матерью, не задумываясь о том, приятно ли всё это твоему ребёнку.
Мужчина ищет в жене вовсе не «спутника жизни» или «члена маленького коллектива», как ты выражаешься, — кстати, ты твердишь об этом на протяжении всего письма, словно никаких других отношений между мужем и женой нет и быть не может, — а дружеского участия, материнской заботы, ласки. Да, да, мужчине порой хочется, чтоб его просто по-матерински приласкали.
Напомню тебе один случай. Помнишь, я вернулся домой поздно ночью, пьяный. В тот день у меня на работе вышла неприятность. Тут была и моя и не моя вина. Я, конечно, не собираюсь обременять тебя разговорами о своих служебных делах. Скажу коротко: у нас тогда получилось перепроизводство. Накопилось много струн для роялей, и их надо было сбыть. А тут, на наше счастье, как раз подвернулся какой-то крупный торговец с Тайваня. Он согласился купить струны, и мне поручили вести переговоры. Я взялся за дело с рвением, но проклятый торговец за моей спиной договорился с другой фирмой и купил струны у них, на более выгодных условиях. Словом, нас обскакали.
Мне тогда здорово нагорело от начальства. Кому какое дело, старался я или нет. Сделка сорвалась, и виноват был я. Вот мне и досталось.
Я очень переживал. Места себе не находил. Жить не хотелось, так тошно на душе было. И вот один приятель решил меня утешить, завёл в кафе и напоил.
Возможно, с точки зрения идеальной жены, я проявил слабоволие, малодушие, недопустимую бесхарактерность. Но несчастному служащему хоть раз хочется как-то заглушить обиду, забыться.
Согласен, я виноват, — вернулся поздно домой и в нетрезвом виде. Но ты-то, моя жена, должна была хотя бы задуматься, что заставило меня напиться. Ты же знаешь: я не алкоголик, работу свою люблю. Значит, что-то меня вынудило напиться.
Я так ждал от тебя материнского сочувствия, точно был ребёнком, провалившимся на экзамене… И что же?
Войдя в дом, я увидел твоё чёрствое, недовольное лицо. Ты молча закрыла за мной дверь, молча налила мне чай и молча сидела рядом, пока я пил… Впрочем, нет, нет, не молча! Иногда ты оборачивалась и смотрела на часы, давая мне понять, как поздно я вернулся.
«Я не буду оправдываться, — прервал я тогда тягостное молчание, — знаешь, я допустил промах на работе, мне очень сильно влетело от начальства…»
Ты молчала. Я так ждал от тебя каких-нибудь ласковых, утешительных слов. Напрасно!.. Помню, мама меня как-то утешала, когда я остался без работы. Видно, подсознательно я ждал и от тебя такого участия… Вдруг ты испуганно спросила:
— Это может иметь дурные последствия?
— Как знать, — ответил я, неправильно истолковав твоё волнение. Мне показалось, что ты сочувствуешь мне. — Я нанёс большой урон фирме. Мне могут понизить жалованье.
— Понизить жалованье? — Но и тут я не до конца понимал твой испуг.
— Всё может быть. Но наградные, думаю, оставят.
— И на твоё повышение это может повлиять?
— И это возможно. Кто знает?
Ты крепко сжала губы и молча глядела в мою чашку. Потом вдруг вскочила с места и выпалила:
— Я изо всех сил стараюсь. Здесь нет моей вины. Это твоё дело.
Ты отчеканила это чуть ли не по слогам. И вышла.
Я долго сидел за столом, всё обдумывал твои слова. Они явились для меня неожиданностью.
«Я изо всех сил стараюсь. Здесь нет моей вины. Это твоё дело».
Что ты хотела этим сказать? Что ты образцово справляешься со своими обязанностями? Или что у тебя бы такого не случилось? Да, ты во всём непогрешима, а вот я… Меня не назовёшь образцовым мужем. Особенно после сегодняшнего случая. Я сплоховал на работе. Мне могут урезать жалованье, задержать моё продвижение по службе. И после всего этого я ещё посмел явиться домой пьяным, поздно ночью.
Вот что значила твоя фраза.
Сделка! Товарообмен! Мена! «Даёшь-берёшь!» Вот что такое для тебя союз мужчины и женщины. Я еле сдерживался, чтобы не сказать тебе это в лицо. И, стиснув зубы, мычал про себя: «Ох, не выдержу! Не выдержу!..»
Можешь на меня злиться, обижаться, но сначала выслушай до конца. Знаешь, в чём существо наших разногласий? В разном понимании семьи.
Ты пишешь своей кузине, семья, мол, — это союз мужчины и женщины, ведущих совместную жизнь. Про любовь ты говоришь как-то вскользь, мимоходом. Во всём ищешь выгоду! И вообще все твои рассуждения о браке подспудно носят какой-то меркантильный характер.
Мне это глубоко противно.
Я не понимаю такого отношения. Ты, конечно, станешь возражать… но напомню тебе одну историю.
Работал со мной в фирме некий Еситоми. Его понизили в должности и перевели в Кагосиму.
Еситоми работал неплохо, и человеком был не без способностей, но выслуживаться не умел, карьеры не делал. Его ровесники продвигались по службе, становились начальниками крупных отделов, а он всё оставался заведующим канцелярией.
Теперь Еситоми управляет филиалом фирмы в Кагосиме. Звучит солидно, но на самом деле это липовая должность. От него просто избавились. Дирекция долго не знала, куда его деть, и наконец отправила его в провинцию, в почётную ссылку.