Схватил рукой мотню, другой хлопнул залихватски по колену и... сел.
Захлопали, засмеялись. «Ай да дед! Дал зачин! Ну-ка, кто постарше, следуй примеру, выходи!» И пошли-поплыли женщины посолиднее, тоненько ухая, подзадоривая друг друга, посмеиваясь, тщательно выстукивая каблучками дробь, как, может быть, выстукивали в былые времена на свадьбах своих подруг, сестер и, уж, конечно, дочерей... И то сказать, какой праздник без широкой, вольной русской пляски?
Марина стояла в конце зала, у окна. Слева — Лиза, справа — Катя, дочка Силантия Трофимова. Обе тоненькие, обе голубоглазые, обе коротко подстриженные. (Катя, закончив школу, тут же сделала прическу точь-в-точь, как у Лизы, чем привела свою мать в неслыханное негодование.)
Марине неприятно. Праздник сегодня, а настроение не очень-то праздничное. С самого утра давит, тревожит непонятное. Кажется, будто что-то должно случиться. Но что? Что? Неизвестно. А тут еще этот Трындов... Навел на нее очки и смотрит упорно. И чего не уезжает домой?
«А! — отмахнулась Марина, тряхнула головой и сбросила кому-то на руки свое пальто. — Плясать так плясать!»
В эту минуту женщины вытащили на середину председателя. Со смехом, с шутками окружили тесно: отвертись, попробуй!
Оленин повел кругом глазом, усмехнулся. И враз будто тесно стало. Крупный, крепкий, он расправил плечи и заплясал так, что...
Черт его поймет, как он плясал, но это было так здорово, что все диву дались. У женщин глаза загорелись, когда он раз, другой стремительно пронесся по кругу с каким-то невиданным в деревне армейским шиком. Мужская половина зала — та следила придирчиво, завистливо: «Идол! И здесь нас обставил...»
Никто не заподозрил, что пляшет он сегодня впервые за много-много лет. А он все плясал самозабвенно, буйно, не щадя себя, словно жизнь его с этой минуты заключалась лишь в одном этом безудержном, огневом вихре.
Но все же чего-то в его пляске словно недоставало. Марина никак не могла разобрать чего, хотя и не отрывала от него глаз. Вдруг поняла. Конечно же, поняла! Ей тут же захотелось крикнуть: «Да сбрось ты с плеч своих рябой пиджак с обвислыми бабьими плечами да надень просторную русскую рубаху — она как раз под стать твоей ловкости и силе, да покажи людям, каков ты!»
Но музыка оборвалась, и Оленин скрылся в толпе.
Кто-то закричал:
— Довольно гармазели! Пусть машинка модное сыграет!
— Не нужно машинку! Желаем баян!
— Довольно! Хотим консервированной музыки!
Победила новая техника: заиграла радиола. Трындов подхватил едва не обомлевшую от неожиданности Ксению Ситкову, закружил в вальсе. Вслед им по залу одобрительный шепот: «Секретарь-то наш каков, а? Молодец! Не брезгует с простыми колхозницами танцевать...»
Оленин вышел отдышаться. Во дворе, на ступеньках крыльца, несколько человек курили, о чем-то громко переговаривались.
У ворот в темноте хлопали невидимые флаги. Ветер посвежел, трепал тоненькие стволы недавно посаженных вязков, раскачивал ветки тополя. Луна ушла за облако и проглядывалась оттуда, как сквозь закопченное стекло. А вокруг искрились звезды, точно блюдца, наполненные сколышами чистого льда.
— Понравился вам фильм, Леонид Петрович? — раздалось негромко позади. Повернулся, увидел Марину. В глазах ее улыбка, плечи закутаны в пальто. Шевельнулась, и на Оленина пахнуло теплом разгоряченной кожи, легким запахом духов и еще чем-то едва ощутимым, медвяно-тонким, напоминающим благоухание вымытых дождем волос.
Ответил не сразу. С появлением Марины настрой мыслей его круто изменился. Появилась вдруг та необъяснимая двойственность, от которой и на месте не хочется стоять, и уйти нет сил.
— Леонид Петрович! — позвала Марина вторично, не дождавшись ответа.
— Вы насчет фильма, Марина? Так я же в кино не был.
— Жаль, картина с душой…
— Душа — мистика, — усмехнулся Оленин, стараясь стряхнуть с себя овладевшее им нервное настроение.
— Мистика-то, мистика... Но как болит иногда эта проклятая мистика!
Зелени в глазах Марины не видно, и это непривычно. Или Оленин ошибался, или на самом деле его состояние передалось ей: было заметно, что она тоже нервничает.
Ободок луны тускло светился. Лучи ее, словно медные спицы, втыкались в кудри Марины, красили их в старую бронзу. Из динамика лилась мелодичная музыка.
— Вы сегодня, кажется, чем-то взволнованы? — сказал Оленин.
— Видать, характер портится... — вздохнула Марина. — Сама не пойму. Давеча проснулась под утро — плачу. Аж страшно стало.
— По вас и не скажешь, что вы трусиха или суеверная.