Выбрать главу

– Я почему тебе все тогда рассказал и сегодня повторил опять? Думаешь, для них? Что? Нет, конечно. Только для тебя, потому что это превосходный сюжет. Ты со мной не согласен? Ну хорошо, можешь быть со мной не согласен. А? Что?. Ты будешь писать еще тысячу лет, но если ты не бросишь политику, ничего у тебя не выйдет. Все объелись политикой по самые уши... Что?

– Перестань причитать, – оборвал я его, – у меня сейчас детектив в работе. Прочтешь – закачаешься.

– Правда?

– Как на духу. Ко мне друг-гэбешник приезжает вроде бы в гости, а на самом деле, он вербует моего Сашку. Ну тут я не выдерживаю, и убиваю всех троих.

– А кто третий?

– А кто первые два?

– Ну он и Сашка. Хотя сына убивать... Это, знаешь, мелодрама. Но кто тре­тий?

– А это тебе задание на дом. Докумекаешь – позвонишь.

Подошла Полюся и по-деловому спросила:

– Послушай, Кирилл... или Илот. Можно я буду звать тебя Илотом? Ты не обидишься? А почему ты не помнишь, как звали твою жену?..

Зная, что любознательность Полюси – вещь не простая, я немедленно убрался прочь.

Говорят: сон в руку. Я бы сказал не только сон, но и обычная фантазия. Детек­­тивный сюжетик, который вползал в мою творческую фантазию и кото­рый я из нее выталкивал, в связи с его явной дешевизной и затаскан­ностью, сам лез в ру­ку. На дру­гой день после работы, когда я бежал на электричку, Хромополк снова оказался на моем пути. Он окликнул меня как ни в чем не бывало, будто делал это каждый день.

– Привет.

– Привет.

– Торопишься?

– Да нет... вроде бы... – залепетал я, стесняясь сказать, что да, мол, то­роп­­люсь, я всегда домой тороплюсь.

Он предложил ресторан, и я, поначалу отказавшись, согласился. Все же луч­ше, чем домой к себе приглашать. Уж не знаю, что мешало мне отшить его сразу, да и концы в воду. Кто он мне – друг, брат, сват? Чего это я с ним так церемо­нюсь? Не знаю, но что-то меня сдерживало. Может быть, эта вечная боязнь оби­деть живую душу, задеть, оскорбить. Какой-то нелепый, невыносимый страх ви­деть подле себя побежденного тобой. Но погоди ты, мой дорогой, дай-ка ты мне разогнаться сначала, разогреться.

Ведь у меня всегда как? Сначала стесняюсь, потом срываюсь, и тогда уже – спасайте ваши души! – на всю катушку, без оглядки, без тормозов, без малейшего компромисса. Никаких середин. Либо молчок, либо – дым столбом. Но повода пока никакого не было. Он вел себя безукоризненно тактично, словно сам чувст­во­вал, что во мне что-то закипает. А может, и нет. Может, натура у него была та­кая. Всегда сдержанный, корректный, обкатанный.

– Что такое куриные пальчики? – спросил он, уставившись в меню.

– Не знаю.

– Попробуем?

– Как хочешь.

Он пробегал глазами меню и проборматывал названия блюд с привыч­ностью ресто­ран­ного завсегдатая, словно меню было не по-английски, а по-русски. Так же легко и серьезно шутил с официанткой, заказывая обед.

– Откуда у тебя такой английский?

– Оттуда.

Он расхохотался. Отхлебнул глоток воды из синего стакана и расхохо­тался. Потом оборвал смех, приложил стакан ко лбу и дурашливо вгляды­вал­ся в меня сквозь толстое граненное синее стекло, как смотрят в наводку ружья. Чертово синее стекло. Оно смеялось надо мной тупой, расплюс­нутой, синей рожей. Я тоже улыбнулся. Невольно. Нелепо. Из-за боязни быть смешным. Из-за страха выгля­деть идиотом в глазах этого беспечного стеклодува.

– Видишь ли, – сказал он, убирая с лица стакан, – советия совсем нонче другая. Ты бы не узнал ее сейчас... Все пришло в движение. Задвигалось. Вот так... Вот так... Даже наша глубинка – и та закружилась.

Я знал все это из газет, но все же слушал не перебивая. Уж очень инте­ресно было знать, что он теперь такое. Однако, пробыв с ним часа полтора, я так ничего и не понял, за исключением, может быть, того, что он из последних сил лезет в друзья.

А ­– в руку, в самом деле, не только сон бывает, но и фантазия. Блок признался как-то, что Незнакомку он себе напророчил. Я думаю, что Катьку и Две­надцать – тоже. Но уже не себе, а всей России: и идут без имени святого все двенадцать вдаль, ко всему готовы, ничего не жаль. Генеалогию Двенад­цати обычно вытаскивают из двенадцати апостолов Хрис­та. На это есть много свидетельств. Но помимо и плюс к апостолам, я вижу мальчиков кровавых в глазах, задолго до Блока напророченных Пушкиным.

"И мальчики кровавые в глазах", – сокрушается пушкинский Годунов, которого преследует образ зарезанного им царевича. Но почему мальчики, а не мальчик? И почему кровавые, а не окровавленный? Никто не знает. Тайна Пушкина ушла вместе с ним. Кровавые мальчики остались и разгулялись. В их родословной Солженицын нашел – трехтысячелетний зов еврей­­ства, призванный уничтожить Россию. Идея понравилась – появился Бог­ров, пустивший кровь великому Столыпину, то есть, простите, – великой России. Доказательства сами шли в руку. Как сон. Благо, среди русских крова­вых мальчиков было, в самом деле, много лиц еврейской национальности.