Выбрать главу

Я представила себе этакий зоопарк в пустых и давящих глубинах океана. Подумала, что такое могло случиться с Дэвидом, и мне стало худо.

– Зачем им джинны?!

Дэвид мотнул головой:

– Никто не знает.

Как это было… неприятно.

Дэвид притормозил – наши ноги уже коснулись песка. Набежала волна, приподняла нас и мягко опустила.

Я обернулась, и он меня обнял. Его губы были соленые на вкус, горячие, медные и жадные. Кожа оказалась неожиданно теплой – словно нагревшаяся на солнце бронза, и было так приятно прижиматься к нему слегка озябшим телом. Вся дрожа, я его не отпускала, а волны подталкивали нас к берегу.

– Ну, – шепнула я, когда мы прервали поцелуй, чтобы глотнуть воздуху. – Ты хотел в воде… Вот она я.

– Вот она ты. – Его руки блуждали по мне, и с каждым прикосновением пальцев в меня вливался жар.

– Надо посмотреть, как там девушка, – пробормотала я, хотя на самом деле мне не казалось, что это такое уж срочное дело. Прикосновения Дэвида отгоняли все мысли.

Я увидела их отражение в его улыбке.

– За ней присмотрят, – ответил он.

Так и было. Вокруг Кэла с его девушкой уже сомкнулась небольшая толпа, а вдали показалась мигалка «скорой помощи», свернувшей с улицы к пляжу.

Даже Качку ничего не грозило: дружки выкапывали его из норы. Когда они его вытащат и увидят, что приехали «скорая» и полиция, тут же унесут свои толстые ноги с поля битвы.

Дэвид нежно поцеловал меня в лоб, и больше я ни на что не отвлекалась.

– Я люблю тебя, Джоанна!

Не то чтобы раньше он этого не говорил или говорил не всерьез. Но на сей раз он произнес эти слова с таким напряжением, что меня пробрала дрожь до костей. Я обняла его за шею и посмотрела прямо в глаза: расплавленная медь, мерцающая от страсти и нечеловеческой мощи.

– Знаю, – сказала я. – Я это чувствую каждую секунду. И я тебя люблю, Дэвид. Больше всего на свете!

Он, убрал мокрые волосы с моих щек – медленно и ласково.

– Повезло мне, – сказал он. – Так повезло, как ни разу ни в одной из моих жизней. Я постараюсь, чтобы твоя жизнь, любовь моя, была длинной и богатой. Как бы небрежно ты к ней ни относилась.

Он поцеловал меня, и на этот раз поцелуй был полон огня и жажды и превратил мое нутро в лужицу добела раскаленной лавы. Я едва замечала, как волны поднимали нас и перекатывались. Если бы океан решил напасть, то застал бы меня врасплох. Я покорилась Дэвиду и в тот миг была уверена, что он меня защитит. Как же иначе? И не от очевидных опасностей, с которыми я сталкивалась изо дня в день – случайно или сознательно, – но от меня самой.

Он огладил меня всю, и под его руками мокрый купальник растаял. Сначала верх, потом низ. Плавки Дэвид уже скинул. Теперь я чувствовала, как сильно он меня хочет, и у меня перехватило дыхание. Дэвид медленно провел пальцами от яремной впадинки вниз, между грудями, скользнул в теплой воде до самой мягкости, таившейся у меня между ног. Я ахнула, прикусила губу и закрыла глаза, отдаваясь головокружению от прикосновения его ладоней, пальцев и губ, которые пробуждали яркие островки жара у меня на шее. Вода вокруг нас разогревалась, и вот уже ласки волн ощущались так же остро, как и прикосновения Дэвида, – тысячи шепотков по коже, от которых глаза заволокло полупрозрачной дымкой чистого наслаждения.

Я обернулась вокруг него, направила его в самую свою сердцевину, и он баюкал меня на руках. В этот безмолвный прекрасный миг я стала невесомой, будто мы отрешились от всех земных уз. Любовь была медленной, всеобъемлющей и сладко-напряженной. На коже у Дэвида остался вкус моря, жизни, всей красоты мира. Я парила с ним по воле течений, ровные волны экстаза вздымались и опадали вместе с другими волнами из воды и ветра, которые мерно бились о берег, захлестывая нас с головой.

Дэвид хотел, чтобы я отдалась ему в воде. Я хотела, чтобы он стал моим навсегда.

И там, на пляже, куда мы улизнули на полдня тайком от всех, наши желания сбылись.

ШЕРРИЛИН КЕНЬОН

Пари

(Из цикла «Повелители Авалона»)

«Прошло холодное долгое тысячелетие…»

Томас дописал фразу и задумался. Может быть, чуть меньше? Он бросил взгляд на календарь своего карманного компьютера, принесенного из тех времен, что называются XXI веком, нахмурился и тихо присвистнул.

В самом деле чуть меньше, хотя в здешних краях время не имеет значения. Но сам Томас так не считает, поэтому выбрал именно это слово, звучащее куда более сильно, чем «несколько веков». Впечатление – самое главное. Истина тоже важна, но не настолько, чтобы долго удерживать внимание публики. Новости быстро устаревают, а вот легенды… Легенды – это настоящее сокровище. По крайней мере, для обычных людей. А его самого не интересует ни богатство, ни многое другое.

Однако не стоит отвлекаться. Тысячелетие или чуть меньше, но много воды утекло с тех пор, как он потерял свободу.

«Тот, кто заключает сделку с дьяволом, будет расплачиваться целую вечность», – говаривала его бедная старая матушка. Почему Томас не прислушивался к ее словам? В этом беда всех разговоров: останавливаясь, чтобы перевести дыхание, люди больше заняты обдумыванием своей следующей фразы, чем значением слов собеседника. А Томас, безусловно, был глупым и самонадеянным юнцом. «Что понимает в жизни старуха?» – рассуждал он.

Его звали Томасом Мэлори, сэром Томасом Мэлори. Это самое главное – не забыть, обращаясь к нему, добавлять слово «сэр». Когда-то он считал себя важной персоной. Человеком с репутацией и блестящими перспективами. Человеком со «съехавшей крышей». Тому нравилось это выражение, подхваченное Персивалем в другом столетии. Нравился своеобразный оттенок этих слов… Но вернемся к его теперешним мыслям.

Его жизнь протекала легко и беззаботно. Он происходил из знатного, состоятельного рода, из хорошей семьи. Посмотрите внимательно на слово nice, что значит «хороший», «милый», «славный». В нем четыре буквы, и это очень важно. Так называют приличных, приятных и обходительных людей. Скучных людей.

Подобно многим уважающим себя юношам знатного рода, Томас старался сбежать от этой скуки как можно дальше. Быть приличным для него означало быть слабым (weak – еще одно слово из четырех букв). Тварью дрожащей, дураком – fool (обратите внимание, что название любой низости, как правило, состоит из четырех букв, даже само слово «низость» – vile). Но Томас был кем угодно, только не дураком. Или, по крайней мере, он так думал. До того дня, пока не встретил Ее (заметьте, что слово «боль» по-французски – la douleur – женского рода). И в этом есть определенный смысл. Вовсе не деньги, а женщины – корень всех бед (в слове «женщина» – woman – пять букв, а не четыре, как в слове «девушка» – girl, но это не более чем типичная для их породы уловка, необходимая, чтобы скрыть от нас, глупых мужчин, свою порочность и коварство).

Но вернемся к нашей истории. Томас пребывал в полном довольстве собой и своей жизнью вплоть до того рокового дня, когда появилась Она. Словно райское видение, она шла по улице в голубой, цвета неба, накидке. А может быть, и не голубой, а зеленой. Черт возьми, из глубины веков все выглядит таким нечетким и размытым! Хотя цвет одежды здесь не играет особой роли, так как в своих мечтах он всегда видел ее обнаженной.

Томас получил важный урок – никогда не раздевай мысленно женщину, способную прочитать твои мысли. Если только ты не мазохист. Мазохистом Том себя не считал. Хотя, принимая во внимание его дальнейшие злоключения, возможно, он ошибался. Лишь истинный мазохист мог так рвануть через улицу, чтобы встретиться с Мерлин и влюбиться.

Томас на мгновение оторвался от рукописи.

«А теперь, мой внимательный читатель, прежде чем ты худо подумаешь обо мне, позволь объясниться. Дело в том, что Мерлин – вовсе не имя. В древней Британии это был особый титул, и его носили как мужчины, так и женщины. В том числе и моя Мерлин – прекрасный светловолосый ангел, как позже выяснилось – отнюдь не всепрощающий. Ни одно исчадие ада не может сравниться с разгневанной женщиной.