Родителей я не помню. Знаю только, что у мамы были длинные светлые волосы и огромный запас любви и заботы для каждого, кто в них нуждался. Одна из самых больших трагедий моей жизни состоит в том, что я не могу вспомнить их лиц. Фотографий почти не сохранилось, а те, что уцелели такого плохого качества, что по ним невозможно судить о внешности запечатлённых на них людей.
Память причудлива, она так легко изменяет прошлое, переосмысливает события, подменяя собственные впечатления выдуманными, вычитанными в книгах или виденными в кино. Поэтому даже мои записи не могут считаться объективными. Отнеситесь к ним с изрядной долей скепсиса, а все фактические ошибки отнесите на счёт чересчур богатого воображения.
Как я уже написал, когда мне было лет шесть, мы поехали на море. До той поры я всегда рисовал море одним цветом — тёмно-синим, не подозревая о том, что на самом деле оно всегда разное. То сине-зелёное, то ярко-голубое, а иногда такое прозрачное, что кажется будто у него вовсе нет никакой окраски. Оно едко пахло рыбой и йодом, словно кто-то вылил в него целую гору пузырьков этого вещества.
Отдохнуть нам не удалось. Уже на второй день зарядили дожди, и я бессмысленно болтался по снятому нами домику, изнывая от скуки. Единственное, что меня хоть как-то развлекало — это поделки, заполнившие комнату.
- Хлам, - называла их хозяйка. - Давно пора выбросить. Только руки никак не дойдут.
Мне поделки нравились. Здесь был длинный змей из ветки, смешные человечки-шишечки, забавные газетные червячки, но самой чудесной оказалась кошка. Большая, сантиметров сорок в высоту, скрученная из толстой медной проволоки, она бесстрастно взирала на мир разноцветными глазами-камешками, красным и зелёным.
Когда мы уезжали, я долго махал ей рукой, обещая вернуться ровно через год.
- Пожалуйста, дождись меня, - шептал я еле слышно. - Не уходи!
В тот же день со мной произошло одно удивительное событие — я впервые поцеловал девочку. Она сидела на скамейке у вокзала и казалась такой миленькой в своей соломенной шляпке с развевающимися на ветру локонами, что я подбежал к ней, забрался на скамейку и звонко чмокнул её в губы. Кто-то захихикал, девочка удивлённо отпрянула, а я покраснев до пяток, убежал. Укрывшись за колонной, я тщетно пытался успокоить бешено стучащее сердце. Казалось, все вокруг заметили мой неосторожный поступок и теперь смеются над моей глупостью. В общество меня возвратила Таня.
- Пойдём уже, Ромео, - улыбнулась она, отдирая меня от спасительной колонны. - На поезд опоздаем!
Я ещё больше смутился и, уткнувшись носом в её подмышку, позволил себя увести.
ГЛАВА 3.
Иногда я думаю, что сестра в то время относилась ко мне как к любимой, но всё же игрушке. Таня постоянно таскала меня с собой. Когда она читала, я сидел рядом и слушал. Гулял только тогда, когда хотелось ей. Справедливости ради стоит сказать, что она всегда спрашивала о том, куда я хочу пойти или что послушать. Избавиться от её всепоглощающей опеки я мог только тогда, когда она убегала в школу или дремала. Случались в моей жизни часы, когда Таня откладывала в сторону книги и другие занятия, подходила ко мне и обманчиво ласковым голосом приглашала в уютное местечко с тем, чтобы рассказать мне очередную сказку, то ли вычитанную где-то, то ли придуманную ей самой.
Обнявшись, сидели мы в темноте шкафа или накрывшись плотным покрывалом. На полу слабо светил фонарик, а сестра словно заклинания нашёптывала свои истории. Одну из них, напугавшую меня до смерти я помню до сих пор. Скорее всего, Таня сочинила что-то совсем другое, а память моя преобразовала услышанное в нечто новое, добавив подробностей.
В то время жила в нашем доме одна старуха. Каждый день выходила она на улицу и стояла весь день у подъезда, вглядываясь в даль своими выцветшими глазами. Мы дети боялись её до жути. Страх, впрочем, не мешал нам, проходя мимо, шептать чуть слышно «проклятая ведьма». А когда старуха поднимала свою клюку и беззвучно ругалась, мы с визгом разбегались. Однажды мы превзошли себя. Притаившись в кустах возле дома, ждали выхода ведьмы. Стоило ей открыть дверь подъезда, как в неё полетели комья грязи, камни и палки. Старуха споткнулась и, неловко подогнув ноги, свалилась на асфальт.
Мои друзья с криком разбежались, а я словно врос в землю. Сердце моё остановилось, я не мог вдохнуть до тех пор пока старуха не нащупала рукой свою палку и, тяжело опираясь на неё, с трудом поднялась. Она повернулась в мою сторону и спокойно произнесла:
- Подойди ко мне, мальчик!
Не знаю, откуда у меня взялись силы выбраться из своего укрытия и подойти ближе. Я не смел поднять глаза, прилежно изучая трещины в асфальте.
- У тебя грязное лицо, мальчик, - сказала старуха. - Иди умойся!
Я закричал. Так громко как никогда в жизни. Если бы в тот момент подо мной бы разверзлась земля или сверху ударила молния, я бы ничуть не удивился, потому что ожидал подобного. Я обидел старуху, и она прокляла меня. Вот что проносилось в моей голове, пока я стоял, уставясь в асфальт, и орал.
Спасла меня Таня. Выбежала из подъезда, схватила за руку и, с трудом оторвав от земли, потащила домой.
- Ну, что с тобой случилось? - спросила она, как только мы оказались в квартире. - Ты чего разорался?
- Она меня прокляла... - только и мог произнести я, размазывая по лицу слёзы. - Ведьма меня прокляла...
Сестра рассмеялась:
- Что ты выдумываешь! Никакая она не ведьма!
И наклонившись, прошептала мне в ухо:
- Она плакальщица.
- Плакальщица? Что за плакальщица?
- Это длинная история, - Таня потянула меня в комнату. - Я тебе расскажу.
В тот день, сидя под столом, с накинутым на него одеялом, я и услышал одну из первых историй, рассказанных мне сестрой.