Бежал со своим отрядом и Демосфен.
– Они умеют побеждать, – сказал Филипп, – но не умеют удерживать победу!
Филипп мог бы догнать афинян, мог бы напасть на них теперь и уничтожить.
Но он не стал преследовать их. И Александр, распаленный битвой, повинуясь его команде, опустил окровавленную сариссу и остановил покрытого пеной коня. Он снял шлем, вытер пот со лба, оглянулся. Так недавно стоял перед ним грозной стеной враг, так недавно реяли на ветру султаны их шлемов, сверкали щиты и копья… И вот нет никого, только мертвые тела лежат по всей долине…
Александр молча повернул Букефала к своей палатке, стоявшей под дубом на берегу журчащего Кефиса. Здесь он сошел с коня и сам вытер с него пот и пену, огладил его, успокоил. Букефал тихонько ржал, словно разговаривал с Александром, – они любили и понимали друг друга.
Отряд Александра, уставшие в битве воины понемногу собирались к своему юному военачальнику. Жестокое торжество победы светилось в их глазах. Александр чувствовал, с каким уважением они смотрят на него, он улавливал их речи, полные удивленного восхищения, признания, похвал…
А на другом конце поля, где стоял шатер царя Филиппа, слышались громкие голоса, раскатистый хохот, выкрики.
В палатку Александра заглянул Гефестион. Он уже успел снять с себя и шлем и панцирь – победа полная, бояться некого.
– Хочешь посмотреть, что делает царь Филипп?
– А что он делает?
Александр и Гефестион направились к царскому шатру. Но не дошли, остановились.
Царь Филипп, пьяный – не то от своей огромной победы, не то уже успев выпить вина, ходил, приплясывая, по окровавленной долине и громко выкрикивал в такт своей пляске формулу тех многочисленных псефисм,[26] которые выносил на Народных собраниях против него Демосфен:
– Демосфен, сын Демосфена, пеониец, сказал следующее!.. Ха-ха!
Приближенные Филиппа, его этеры, упоенные победой, хохотали. Александр увидел среди них и афинян, державших сторону Филиппа. Вот Эсхин по-актерски красиво стоит, подпершись в бок рукой. Вот и Демад, чьи красноречивые речи не раз улаживали дела Филиппа (говорят, что Филипп ему хорошо платил). Военачальники заметили Александра.
– Царь Филипп, – крикнул Фердикка, как видно тоже хлебнувший лишнего, – перестань плясать! Вот стоит человек и смотрит на тебя. А ведь он, клянусь Зевсом, больше похож на царя, чем ты!
Филипп остановился.
– Как он опрокинул фиванцев, а? – подхватил Птолемей. – Вы видели, как он их опрокинул?
– Вот настоящий царь македонский! – засмеялись этеры, указывая на Александра. – А ты, Филипп, хороший полководец, но какой же ты царь?!
Александр молчал, сурово сжав губы. Гефестион с тревогой смотрел на Филиппа. Но Филипп, счастливый своей победой, и не думал сердиться. Увидев Александра, стоявшего в латах, но с открытой головой, он с пьяной нежностью улыбнулся:
– Царь македонский!
И снова пошел плясать среди мертвых тел.
В это время к нему подошел Демад.
– Перестань, – сказал он с неожиданной суровостью, – тебе судьба предназначила роль прославленного полководца Агамемнона, а ты ведешь себя, как Терсит, которого презирали![27]
Филипп, тут же опомнившись, стряхнул с себя дурман и пьяное наваждение. Он выпрямился, принял полную достоинства осанку и сказал:
– Довольно. Элладе конец. Мы победили. Не будем тешиться их отчаянием.
ВОЛЯ ПОБЕДИТЕЛЯ
Филипп торжествовал. Неудачи последних лет утомили его. И вот победа полная, несокрушимая победа. Он победил Элладу. Надменные афиняне бежали с поля боя перед македонскими войсками. Снова кровью эллинов была обагрена эллинская земля. Ручей, струившийся из-под Херонейского акрополя в Кефис, стал красным от эллинской крови. И еще много лет после битвы, как говорит предание, цвели на той земле анемоны, окрашенные пурпуром…
Как прекрасно, как умно говорил один из афинских ораторов – Филипп не мог припомнить, кто именно, – что лишь битвы при Марафоне и Саламине достойны прославления, потому что там эллины защищали свое отечество от чужеземного врага. А что за слава, если эллины бьют эллинов же? Но афиняне снова – уже в который раз! – не остановились перед междоусобной войной.
Филипп ликовал. Пьяная пляска на поле боя – это было безудержным излиянием его чувств, его торжества и восторга.
Но он скоро опомнился. Он заявил, что хочет быть вождем Эллады, а не поработителем. Сейчас он мог бы сровнять с землей славный город Афины, как сделал когда-то перс. Но перс был варвар, а македонский царь – потомок Геракла!