Наконец пришли русские!
Танки проехали быстро, едва кто-то из танкистов успел напиться молока. Но я все же прочел надпись на броне: «Вперед, на Берлин!»
Я тоже пойду с ними.
Утром я выгнал стадо в поле. Было тихо и пусто. Пустил коров пастись, а сам полями помчался в Большие Мосты, где как будто бы разместилась комендатура. Может, уже завтра надену форму. Пусть увидит меня тогда «американец».
Коменданта я застал, но он только рассмеялся, когда я сказал, что хочу идти на Берлин.
— Винтовка ведь больше тебя.
— Так дайте автомат, — не уступал я.
Он дал мне хлеба и банку тушенки. Сказал, что у него дома остался сын, такой же, как я.
— Когда я уходил на фронт, ему было одиннадцать лет. Теперь ему, как и тебе, четырнадцать.
— Он не узнает вас, когда вернетесь, товарищ командир, — сказал я, полагая, что должен его как-то утешить.
— Твой отец тоже тебя не узнает…
Я промолчал, а потом, хотя капитан и не расспрашивал меня, рассказал ему о себе. О том, что не помню родителей, что воспитывался в детском доме, пока война не разбросала нас по свету. О том, как месяцами скитался от села к селу. О голоде, днях без хлеба и улыбки близких, а также о немцах, угонявших людей на работу в Германию. Они обещали хорошее питание, школу, обувь. Дали на дорогу паек, но, вместо того чтобы идти на вокзал, я пошел во Львов. Там было много немцев, и я боялся, что встречу тех, которые хотели выслать меня в Германию.
Теперь же я сам хотел туда попасть, но русский офицер был неумолим. Он упорно полагал, что я слишком молод.
— Впрочем, — сказал он обрадованно, — за нами идет ваша армия.
— Наша? — оживился я. — Польская? — Я был уже готов отправиться в путь. — Где она?
Офицер пожал плечами.
— Может, во Львове. Ищи…
Он высунулся из окна. Во дворе урчал грузовик.
— Петя! — крикнул командир. — Возьми с собой этого бойца…
Вновь знакомые места. Улицы, забитые войсками. Меня подмывало посмотреть, как теперь выглядит наш бывший приют, но я не пошел к тому месту.
Однако именно туда я и попал.
Нашел здание комендатуры, говорю часовому, что у меня есть дело к коменданту. Когда он привел меня к нему, у меня язык отнялся. Комендант спрашивает, что я хочу, а я смотрю на его мундир, такой, какой носили до войны солдаты, которые размещались в казармах рядом с нашим детским домом. Нет, я не плакал, честное слово. Даже тогда, когда, лежа за печкой у «американца», слышал, как бандеровцы говорили, что лучше и меня пришибить… Заплакал я только один раз, но это было уже после войны.
Наконец я с трудом выдавил из себя:
— Возьмите меня в армию!
В этот момент открылась дверь, ведущая в другую комнату, и в ней появился… заведующий детским домом, в котором я воспитывался до войны.
— Геня! — сказал он с упреком. — Я вас всех ищу! Ведь через несколько дней начинается учебный год. Нужно наверстать пропущенное…
В приюте я встретил своих старых приятелей — Альку Терешковского и Стасика Зелиньского. Спали мы в одной комнате. Ночи были длинные, но и у нас было о чем поговорить. 1 сентября нам выдали по тетрадке и карандашу. Мы должны были идти в 5-й класс.
Как-то мы пошли на вокзал. Там на путях под парами стоял эшелон.
— Куда едете? — спросил я солдата, который приседал у вагона, чтобы размять ноги.
Солдат рассмеялся, но ответил:
— На запад… А вам куда надо, молодцы?
Мы переглянулись. Стась буркнул:
— Может, на запад…
Нас взяли в вагон, так как мы сказали, что возвращаемся в Польшу искать свои семьи. Но когда нас хорошо накормили, нам стало неловко, что мм обманываем. Мы признались, что хотим в армию. Солдаты рассмеялись, а кто-то пошутил:
— Хороша бы была армия с такими солдатами…
— Посмотрим! — ответили мы с обидой.
Вскоре, однако, нам пришлось расстаться.
— До встречи на фронте! — кричали мы.
— Не дай бог! — промолвил серьезно какой-то старшина.
Эту дату я помню хорошо. Холод осеннего утра привел нас в чувство быстрее, чем ведро холодной воды. Впрочем, хорошее купание нам бы было очень кстати.
Находим воинскую часть. Удивление, вопросы, как и раньше. Лаконичные ответы:
— У нас нет набора в армию. Вы должны идти за реку Вислоку…
К счастью, река была недалеко. Уже издали мы увидели солдат, делавших утреннюю гимнастику.
Завтраком нас, как всегда, охотно угостили. Однако, когда услышали, что мы хотим воевать, начали отговаривать:
— Подождите немного, война скоро кончится.
— Вот именно! Мы хотим успеть… — сказал я.
— Как винтовка тебя пнет при отдаче, то заплачешь и пойдешь к маме…
— У меня нет матери, — ответил я угрюмо. — И отца. Я хочу в армию, я должен идти в армию… — настаивал я.
— Что тут происходит?
Мы не заметили, как к нам подошел офицер.
Он взглянул на нас:
— В чем дело?
Мы смущенно молчали. И тут кто-то произнес:
— Солдаты…
Это, должно быть, была шутка, но вышло как-то душевно.
Поручник спросил:
— Сколько вам лет? — и, не дожидаясь ответа, махнул только рукой и забрал нас в казармы.
Возле одного из строений играл мальчик, не старше десяти лет. Стасик дернул меня за рукав.
— Посмотри!
Боже мой, как мы ему завидовали! На нем был элегантный офицерский мундир, такой, о котором мы только мечтали.
— Это сынишка полковника Андреева, — сказал поручник. — Нашего командира полка…
Полка, собственно, еще не было, он только формировался. Волна мобилизованных еще не нахлынула, пока прибывали только добровольцы.
Начали мы с бани. Она, действительно, была нам нужна после почти шести недель, проведенных на перронах, в стогах сена, в кузовах грузовиков, в вагонах воинских эшелонов.
Военная комиссия не поверила на слово, что нам по семнадцати лет. Нас выдавал рост и общее физическое развитие. Заключение комиссии звучало: «Годны к нестроевой службе».
Мы подозрительно смотрели на эту бумажку, не понимая, что это означает.
Кто-то равнодушно объяснил нам:
— Ведь кто-то должен чистить картошку. Ну, может, вам дадут погонять лошадок.
— А винтовки мы получим? — спросил я, хватаясь за последнюю надежду.
— Получите.
Получили мы их даже быстрее, чем форму, которую для нас было труднее подобрать, чем сапоги. Сапоги обули, обмотав ноги толстым слоем портянок. Шинели нам подобрали тоже удачно. Мы были на седьмом небе!
В казармах становилось тесно. Однажды прямо из леса с оружием в руках явилась рота Армии Крайовой, одетая в сброшенные на парашютах английские мундиры. Районные военкоматы присылали мобилизованных. Началось формирование части. Мы были добровольцами, поэтому нам было дано право выбора рода войск.
— Хотим противотанковые ружья, — дружно заявили мы. Это было, действительно, замечательное оружие. Однако нас разлучили. Мы попали в разные подразделения. Я слышал, как командиры протестовали:
— Нет, трое пацанов — это слишком большая роскошь. Одного можем взять…
Я попал в 1-ю роту, которой командовал поручник Ян Борек. Он пользовался уважением среди бойцов. Служить начал еще до войны, потом был в партизанах. Поручник стал заботливо опекать меня. Внешне я делал то, что и другие. Но когда мы выходили в поле, на учения, делали дальние форсированные переходы, он приказывал мне оставлять противотанковое ружье в казарме. И был прав — оно было бы мне не под силу…
Это со всей очевидностью обнаружилось на больших дивизионных учениях. Рота должна была выступить в полной боевой готовности. После двадцатикилометрового марша я едва держался на ногах. Должно быть, я «хорошо» выглядел, когда полковник Андреев остановился передо мной, осматривая меня.
— Рядовой Генрик Штейнер… — еле прохрипел я.
Полковник взглянул на противотанковое ружье.
— Что, сынок, тяжело?