Близился вечер, когда охотники двинулись вниз по пояс в глубоком рыхлом снегу. Вывести лошадей вверх на хребет нечего было думать. Двигаться можно было только вниз. Кони с тяжёлым грузом на спинах поднимались на дыбы и прыгали вперёд, почти исчезая в пухлом снегу. Снова прыжок, ещё прыжок, и так всё время. Вскоре лошади встали, тяжело дыша, мокрые от пота. От них поднимался пар. Так с остановками до темноты прошли не более двух километров. А всё ущелье тянулось на десять километров. Кругом одни камни и снег. Ни одного кустика. Ночевать в снегу на морозе без костра было опасно.
За поворотом ущелья показалось что-то тёмное. Это был десяток елей. Они, как разведчики, поднялись в гору значительно выше еловых лесов по северным склонам. В снегу под ёлками нашлось сколько угодно сухого хвороста — как раз то, что было нужно охотникам.
Около яркого костра лошадей развьючили. Они устало понурились. Им предстояло провести длинную ночь без корма.
Охотники поджарили на шомполе мясо, поужинали и улеглись около костра. Приятная истома разлилась по телу. Неудержимо захотелось спать.
После полуночи сердитое ворчание собаки разбудило охотников. Она злобно лаяла в темноту ночи, на загривке вздыбилась шерсть. Задними лапами собака нетерпеливо взрывала снег, и он отлетал в потухающий костёр, громко шипя. Броситься вперёд собака не решалась.
Охотники подбросили в костёр сухих сучьев. Огонь сразу охватил их, затрещал и поднялся. Совсем близко по снегу к людям подкрадывался какой-то зверь. Его глаза поблёскивали фосфорическим светом, отражая огонь костра.
Лесник прицелился в хищника. Но собака бросилась вперёд и заслонила цель — к костру подползал Полкан! Он виновато смотрел в глаза старого охотника, слабо виляя хвостом, словно извиняясь, что ещё не подох!
Лесник поднял собаку на руки и чуть не заплакал. Он ласкал её, отогревал у костра и ругал себя последними словами.
Полкана отогрели. Но зашить рану было нечем. Разорванной нижней рубашкой туго перевязали рассечённый живот. Провозились почти до рассвета. Собака слабела на глазах и делалась всё безучастней к окружающему. На рассвете она лежала без движения,
Как только рассвело, охотники погрузили на лошадей кабана. Лесник протянул Адрианову ружьё:
— На, паря, пристрели, однако, Полкана, нам его на руках не донести по такому уброду. Да и жить-то ему, сердешному, остались минуты. Зря только мучается. Я поведу лошадей, а ты тут… Ну, бери ружьё, что ли…
— Не могу! — ответил Адрианов, отходя в сторону.
А Полкан, словно понимая, что его ожидает, с усилием просунул хвост между задних лап, прижал его к перевязанному животу и виновато смотрел прямо в глаза хозяина.
— Я и вовсе не смогу стрелять, — глухо сказал лесник.
Охотники растерянно стояли около собаки, не зная, что предпринять. Умирающий Полкан лежал на боку. Кончик хвоста его между ног едва заметно вздрагивал.
Около морды собаки положили большой кусок кабаньего мяса, навалили в костёр толстых сучков и решили, как только доберутся домой, оседлают свежих лошадей и приедут за собакой.
Весь короткий зимний день пробивались они к дороге. Прыжки в глубоком снегу голодных, измученных лошадей делались всё короче. После полудня они стали ложиться. Приходилось развьючивать их, поднимать и снова завьючивать. На это уходило очень много времени.
Только в темноте охотники добрались наконец к овечьей зимовке в начале ущелья. Последний километр лошади, зачуяв сено, прыгали в снегу, не останавливаясь.
В жарко натопленной избушке, за горячим чаем, охотники отогрелись и легли спать.
Глубокой ночью они проснулись.
Разбуженный собачьим лаем, чабан вскочил и бросился к двери.
— Приехал кто-то. Покусают, черти! — сказал он, хлопнув дверью.
— Уч, уч, кеть! — раздался его грозный окрик во дворе.
Собаки сразу смолкли. Чабан долго не возвращался. Потом дверь приоткрылась.
— Айда сюда, товарищ! — позвал чабан. Старый охотник вышел. «Кто это мог приехать так поздно?» — думал Адрианов, оставаясь в избушке.
Но вот дверь порывисто распахнулась, и в избушку шагнул лесник, держа на руках Полкана. Раненая собака опять приползла за хозяином…
Всю ночь старый охотник провозился с Полканом. Отогрел его, промыл рану тёплой водой, а затем зашил её суровыми нитками. Утром на санях он увёз собаку к себе на кордон, за двенадцать километров.